«Короли» и «капуста»

Post navigation

«Короли» и «капуста»

Руководство по «домашней» футурологии

Если есть искреннее желание понять, что происходило в стране в ближайшем прошлом, что происходит сейчас и будет происходить в будущем, необходимо знать не фамилии бывшего, нынешнего и будущего президентов, а тип элиты, который они представляют, воплощают и приводят вместе с собой…

Переходя от политологической истории и технологии к анализу актуальной политической жизни, хотел бы сделать следующее замечание. В октябре 1917 года произошел не некий социальный переворот, как сейчас модно трактовать, а действительная революция. Причем в известном смысле эта революция была великой. Великой в том отношении, что на значительной части планеты произошла радикальная смена политических стилей.

До 1917 года Российская империя развивалась в русле политического классицизма. Этот стиль к тому времени уже стал доминирующим в Европе и означал такое политическое устройство, при котором страны управлялись не столько посредством власти, сколько посредством традиций.

Образ жизни, привычки людей, ритуалы повседневной жизни, социальные каноны в своей совокупности превратились в некую политическую парадигму, которая определяла политическое поведение людей (характер их голосования, законопочитание, свободолюбие, социальную активность и т. д.) в большей степени, чем воля какого-либо субъекта законодательной или исполнительной власти.

Подобная система царит и до сих пор в Западной Европе — особенно в ее скандинавской части и в Англии — где нарушить политическую традицию боятся значительно больше, чем вызвать гнев президента, премьера или королевы.

Но тогда в России произошел слом этой системы — была предпринята попытка создания некоего варианта политического модернизма. Этот политический стиль отличался как раз резким повышением субъективного фактора.

Темпераментные большевики, моторные еврейские разночинцы и славянская законохульствующая интеллигенция попытались создать принципиально новую стилистику, которая взамен неторопливого поступательного течения социальных процессов в режиме их саморегуляции и преемственности предлагала схему гипердинамичного и нигилистического социального менеджмента.

Эта схема предполагала решительное вмешательство политических субъектов в политические и социальные процессы любого уровня. При этом политические «мичуринцы» абсолютно не боялись нарушить эволюционную последовательность тех или иных законов и тенденций, попрать и дискредитировать все, что было до них.

Поэтому подобный политический модернизм был действительно революцией стилей. Такой же революцией, как, например, работы Кандинского или Малевича, где субъективно ломался и перестраивался весь окружающий мир образов и красок по отношению к работам, скажем, Ренуара, Дега или даже Куинджи, которые опирались на законы мира существующего.

Автор сделал такое большое отступление для того, чтобы сказать, что в 1991 году, в период демонтажа Союза, революции в политике почти всех вновь образовавшихся стран как раз в полном смысле не произошло. Революция бы состоялась, если бы мы радикально поменяли не систему и структуру власти, а стиль. Если бы мы, например, политический модернизм комноменклатуры заменили тем же демократическим классицизмом.

Если хотя бы начался тот процесс осознания рядовыми гражданами необходимости кардинальных изменений, которые Жванецкий назвал «борьбой муравья с готическим стилем». Мы же на самом деле из модернизма перешли всего лишь к постмодернизму. Суть его заключается в том, что мы формально вернулись к классическим политическим формам устройства общества, но при этом стилистику оставили старую.

Этими как бы классическими формами по-прежнему волюнтаристски правит тот или иной политический персонаж, для которого эти формы вторичны по отношению к его жажде повелевать, править, отдавать приказы, «нагибать», «мочить» и понукать любую социальную реальность — граждан, избирателей, подчиненных и т. д. — независимо от того, по каким объективным законам и тенденциям эта реальность стремится саморазвиваться.

Если вернуться к живописной аналогии, то наш ныне действующий стиль можно назвать политическим сюрреализмом.

Поскольку элементы общей картины вроде бы близки к классическим канонам — парламенты, суды, кабмины выглядят почти как настоящие — но их смешение, причудливое сочетание и анекдотическое использование в совокупности дают некий гротеск или фантасмагорию. Соответственно наша политическая революция ещё впереди, но она не может пока состояться, поскольку народ политическому «рисованию» пока не обучен, да никто и не пустит его к мольберту, около которого мечутся необузданные, энергичные, накачанные недоброй волей к власти, взбодренные неуемной жаждой повелевать наши правители-авангардисты.

Собственно, об этом всем и будет говориться ниже. Прежде всего, это размышления о том, как нам сломать беспощадный механизм социальной и политической регенерации, как победить положение, при котором во всем новом, что мы пытаемся сделать в политике, оказываются не столько декларируемые элементы мирового классического стиля, сколько неизменно проглядывающее «мурло», но не мещанина, по В. Маяковскому, а персонажей предыдущего «авангарда».

Наши президенты вновь и вновь на поверку оборачиваются парторгами и секретарями, депутаты — комсомольскими вожаками, а рядовые избиратели — забитыми «товарищами». Тем не менее, по крайней мере, есть за что в политике еще бороться и есть о чем в политике писать…

«Короли» и «капуста»

Руководство по «домашней» футурологии

Нет, Исакий,

не ветер качает Фуко!

Александр Коротко

Азы прогностики

Если в жизни что-то не выходит, то чаще всего виновата не жизнь, а метод, который к ней применяется. Если эксперты, аналитики, чиновники говорят, что украинская жизнь — особенно жизнь политическая, экономическая и т. д. — не поддается предвидению (концептуализации, как сейчас модно говорить), то, по-видимому, виноваты методы, применяемые при прогнозировании.

Прогнозов было много. Были экономические прогнозы начала 1990-х, согласно которым до уровня Франции Украине рукой подать. И делали их не только местные оптимисты, но и солидные зарубежные эксперты типа «Дойче Банка» или Римского Клуба.

Были политические прогнозы середины 1990-х, говорившие, что демократическое большинство вот-вот сформируется и овладеет всей полнотой и инфраструктурой власти. И разрабатывали их тоже неслабые организации и специалисты.

Есть комплексные прогнозы нынешнего времени — типа правительственной программы до 20…. года. Здесь, правда, скромнее. Через десятилетие предполагается выход на экономическую мощь где-то на уровне 1960-х, а уровень развития демократических институтов видится не ниже нынешнего. В чем же дело?

Можно, например, предположить, что в статистический анализ макроэкономических и метасоциальных факторов, который проводили футурологи, вкралась ошибка корелляций или регрессий. Или можно еще объяснить ошибки в предсказаниях неполным объемом или неверной иерархией экономических, социальных и политических переменных. Можно… но не нужно.

Опыт «домашней» футурологии говорит, что большинство ошибок в прогнозировании вызвано несоблюдением самых элементарных его принципов. И напротив, применение этих принципов дает возможность футурологу-любителю превзойти профессиональных предсказателей.

Принцип 1-й: не надо излишеств!

Не надо никаких лишних «переменных», «факторов», «функций», если хотите знать, какой будет жизнь завтра, послезавтра, через год… Не надо изучать никакой «ресурсный потенциал», «квалификацию рабочей силы», «количество черноземов», «геополитические и геоэкономические преимущества». Надо принять во внимание одно — свойства элиты.

Это в старых учебниках историю творят массы, революции свершают классы. Это в нынешних парламентских дебатах будущее страны определяют загадочные «национальные производители» или еще более загадочные «ресурсы» и «потенциал».

Реальная же жизнь гораздо скупее на иллюзии. В реальной жизни кучка людей, которых называют «элитой», «руководством», «истеблишментом», «номенклатурой», «лидерами» — это почти все, что определяет качество и настоящего, и будущего.

Мир полон доказательств, что жизнь народов зависит не от географии, ресурсов, населения, но преимущественно от характеристик правящего слоя.

Эта тривиальная истина давно зафиксирована в высказываниях политиков разных стран. Достаточно одного великого президента, говорил известный французский политик, чтобы страна процветала еще лет пятьдесят после его правления. И достаточно допустить к власти сорок профессоров, говорил не менее компетентный немецкий политик, чтобы полностью погубить страну. Вот и все! И никаких иных «переменных».

Когда-то О.Генри написал роман, который назвал «Короли и капуста», поскольку там рассказывалось обо всем, кроме собственно коронованных особ и данного овоща. В нашем случае как раз наоборот: приступая к «домашней» футурологии, мы должны абстрагироваться от всего, кроме существующих «королей» — политических, газовых, финансовых и пр. — изучения их свойств, способностей, характера, повадок, социального генотипа, опыта, квалификации…

Мы должны посмеяться над кликушествами о том, что страну поразил финансовый, энергетический, экономический кризис. Нет таких кризисов. Точнее, их выдумала правящая элита.

Если правда то, что понятие «любовь» выдумали богатые офицеры, чтобы не платить бедным девушкам, то понятие «финансовый кризис» выдумала элита, чтобы не платить за нелюбовь своего народа. За ту нелюбовь, которую элита может заслужить своей бездарностью, некомпетентностью, неумением управлять общественными структурами.

Ибо кризис в обществе может быть лишь один — управленческий. Только от элиты, «королей», качества их правления зависит все — и состояние финансов, и состояние культуры, и общее здоровье нации.

Ну и конечно, где «короли», там и «капуста» — финансовые ресурсы в твердом измерении. При любой борьбе с излишествами ее невозможно изъять из методики прогнозирования будущего. Генри Форд справедливо утверждал: о чем бы люди ни разговаривали, в конечном счете они всегда говорят о деньгах. Это тем более справедливо, когда говорят о «королях».

Собственно, элита — это и есть те люди, которые получили — в силу тех или иных условий — доступ к формированию, планированию и распределению (распределению особенно!) национальных финансов. В этом смысле можно сказать, что если королей рождают королевы, то «королев» находят в «капусте».

Причем можно даже определить необходимое количество «зелени» для воспроизводства одной элитной особи. Опуская расчеты, скажу: в современных условиях это ни много, ни мало — около ста миллионов долларов. Это именно та сумма, которая выводит персону на общемировой элитный уровень. Исходя из этого, возможен не только качественный, но и количественный анализ элит.

В США, где доходная часть бюджета планируется в 1770 миллиардов долларов, учитывая профицит бюджета, совокупное количество элиты теоретически будет больше семнадцати тысяч семисот человек. У нас — при примерно шести миллиардах долларов, учитывая дефицит бюджета — будет меньше 60 человек. Столько же будет, к примеру, и в Эстонии, где общее население страны такое, как, скажем, во Львове, но доходная часть бюджета такая, как у всей Украины.

То есть проблема политического и экономического прогнозирования в Украине не является чем-то сверхъестественным — хотя бы ввиду ограниченности, локальности, компактности подлинного объекта прогнозирования. Но это, повторяю, достигается смелым и бескомпромиссным отсечением несущественных излишеств, не увеличивающих точность прогнозов, а также соблюдением следующего принципа.

Принцип второй: элита «в натуре»

Любой представитель элиты — если он действительно таковой — имеет виртуальных двойников. Это живущие своей жизнью телевизионные и газетные образы, фантомы известных людей, их электронные и вербальные копии.

Характерная ошибка неопытных футурологов — конструирование будущего, исходя из предполагаемого воздействия на перспективу страны не реальных, натуральных представителей элит, а именно их фантомов. Строить же прогнозы из того, что говорят и как поступают телевизионные или печатные образы наших «королей», — все равно что считать, что будущее России, например, творят куклы НТВ, а Украины — «куколки» из газеты «Зеркало недели».

Поэтому при построении точных прогнозов возникает труднопреодолимая проблема — как узнать натуральные, а не приписанные, придуманные и гиперболизированные свойства элит.

Задача это тем более не простая, что у нас пока не сложилась более-менее объективная политическая журналистика. В большинстве случаев статьи о персонах украинского истеблишмента — это либо скрытый донос (в украинской версии — «файлы»), либо явная апологетика (в украинской версии — «аналитика» или «официальная информация»).

Не существует до сих пор нормальной политической социологии и социальной психологии, предлагающих глубинный и постоянный зондаж всех структур власти на предмет подлинных, а не декларируемых взглядов, позиций, устремлений, вкусов, симпатий и способностей «первых» и «вторых» лиц державы.

Не существует и традиции регулярного и откровенного общения «королей» со своими подданными. Почти нет обширных персональных страничек в «Интернете», каковые есть сегодня у всех представителей зарубежных элит. (У наших же даже если они открываются, то ничем реальным не наполняются…)

А главное, нет внимания общества к внутренним человеческим, а не внешним политическим качествам лидеров. Продолжает культивироваться советско-блатная шкала измерения личности («авторитета»), согласно которой «понятия», исповедуемые в данный момент той или иной персоной, безусловно, значительнее ее личностных характеристик.

За многие годы здесь ничего не поменялось — как на бытовом, так и на государственном уровне. Когда-то на вопрос соседу, понравилось ли ему последнее выступление Сахарова, я получил недоуменный ответ: «Так он же еврей!»

Сегодня на вопрос: «Понравилась ли вам игра Заклунной?» можно получить ответ: «Так она же комуняка!» Так же как на вопрос о спектаклях Танюка: «Он же руховец!» Лево-правая шкала уже почти заменила в прессе, общественных оценках и должностных аттестациях все остальные градации: ум, порядочность, честность, доброту, компетентность, образованность и пр.

Если бы, к примеру, депутатом нашего парламента был Буратино, то даже регулярные читатели газет за четыре года так бы и не узнали, что он деревянный. А знали бы, что он левый, левоцентрист, крайне правый, прогрессист и т. д. И только!

Описанный принцип прогнозирования, связанный с проблемой качества элит, сталкивается с несомненной сложностью проникновения в это качество, трудностью постижения их натуральных, а не приписанных внешних и сугубо политических характеристик. Но выход есть и здесь. Его можно обозначить в виде еще одного принципа.

Принцип третий: «Корешки, а не вершки»

Когда-то Ницше мечтал «перевести человека на язык природы». И он это почти сделал в своей философии, эстетике и поэзии. У нас, «домашних» футурологов, — подобная задача: перевести наших «королей» на язык их природы. Тем самым только и можно постичь их подлинные свойства.

Самым простым и эффективным способом здесь видится типологизация, то есть определение принадлежности к той или иной четко фиксированной элитной группе, цеху, виду. Как считают американцы, доминирующим (хотя и не исчерпывающим) фактором, определяющим свойства лидера, являются его «roots» — «корни», т. е. социальный генотип, глубинные свойства среды, его породившей и выдвинувшей. Взаимосвязь здесь так же четко детерминирована, как и между свойствами гриба и грибницей. Из грибницы мухомора никогда не появится на свет белый гриб.

Украинская элита, несмотря на свою незначительную численность и социальную молодость, как и все мировые элиты, делится на четкие типы. К наиболее значимым из них относятся элита политическая, элита бюрократическая, элита экономическая, элита военная, элита интеллектуальная.

Кроме того, существуют — это основательно доказал международный эксперт М. Кругов — и не менее четкие подвиды. Например, в экономической элите явственны различия между элитой финансовой, промышленной, сельхозэлитой, ресурсной, торгово-посреднической и т. д.

Определяя принадлежность лидера к тому или иному типу, мы как раз и переводим бесчисленные и часто невразумительные его свойства на более выразительный язык социальной природы, что впоследствии дает минимальные погрешности при прогнозировании его возможных воздействий на судьбу страны или региона.

Поэтому, если есть искреннее желание понять, что происходило в стране в ближайшем прошлом, что происходит сейчас и что будет происходить в будущем, необходимо знать не фамилии бывшего, нынешнего и будущего президентов, а тип элиты, который они представляют, воплощают и приводят вместе с собой.

Для Украины это особенно актуально, поскольку наша страна — одна из немногих, где пока еще действует не комплектационный, а ротационный принцип правления элит. В большинстве достаточно развитых стран мира правят «комплекты» элит. Чаще всего это правящие триады, сочетающие политические, экономические и бюрократические элиты. Иногда это дуэты политических и бюрократических элит — как в большинстве скандинавских стран, или даже экзотические сочетания элит военных и интеллектуальных — в ряде латиноамериканских стран, или религиозных и военных — в ближневосточных.

Дело в том, что каждая элита специализирована для выполнения свойственного только ей объема задач по управлению обществом. Это как бригады ремонтников на реконструкции дома: одни штукатурят, другие делают столярку, третьи — электропроводку и т. д. Можно, конечно, поручить сантехникам сделать общий дизайн дома, но тогда весь дом скорее всего будет смахивать на большой туалет.

Так вот, если в большинстве стран эти «бригады» работают одновременно, комплексно выполняя все необходимые работы, то у нас они приходят к власти по очереди. Смертельного в этом, в принципе, нет, но и радости мало, ибо любая очередь порождает массу побочных проблем. С другой стороны, видя, кто в нее выстроился, можно дать достаточно объективную картину и того, что случилось, и того, чему только предстоит случиться. Поэтому взглянем на всю нашу «ретроперспективу» в контексте новейших ротаций.

Украинский пасьянс

1. «Люди слова»

Первой, с большим отрывом, к власти в независимой Украине пришла политическая, а точнее, политико-идеологическая, элита. Другие варианты просто не были реальны.

Революция в Украине носила чисто вербальный характер — кто кого переспорит, кто более убедительно выглядит на экранах, радио, стадионах и площадях. При таких параметрах, принципах конкуренции и отбора не могли не победить собственно политики — люди с идеологической харизмой, школой публичного представительства и отточенной демагогией.

И Леонид Кравчук в то время просто не мог не прийти, поскольку по данным критериям он был лучшим. И он пришел вместе с целой популяцией новейшей политической элиты, со всеми ее плюсами и минусами. В основном это люди слова, только слова. Но такова природа и таков главный инструмент политической элиты. И оценивать результаты ее деятельности целесообразно именно по качеству выполнения этой задачи, а не задач смежных элит.

Их трудно, например, обвинить в том, что не было создано свободное фермерство — не в виде деклараций, а в виде эффективной ниши с соответствующей финансовой, информационной, законодательной и прочими инфраструктурами. Эта задача им не по силам. Еще сложнее инкриминировать им разгул преступности. Вот уж сфера, где слово, действительно, — пустой звук! Но то, для чего политэлита действительно предназначена, как это ни покажется странным, было во многом сделано.

Важнейшей функцией политэлиты является унификация представлений, взглядов, ценностей, доминирующих в обществе. Благодаря этому, у народа и возникает ощущение общей судьбы, определенной собственной целостности, без чего невозможно существование государства.

И пусть в далеко не полном объеме это осуществилось и далеко не изысканными средствами: с помощью политического «новояза», новых символов, атрибутики, ритуалов, лозунгов, стереотипов, мифологем и т. д. Не было, конечно, создано целостной новой идеологии, что делает общество идеально управляемым объектом. Не было создано новых традиций, что позволяет перевести общество с жесткого режима сугубо законодательного управления на мягкий — традиционалистского. Тем более, не были созданы новые социальные институты гражданского общества… Но, извините, это уже «высший пилотаж» политических элит. Задачи такого уровня выполняли за одно поколение считанные политэлиты в мире.

Хуже другое, а именно то, что наша политическая элита взяла на себя ряд непосильных для нее задач. Была, в частности, начата работа над новым политическим дискурсом, но так и брошена на середине. В результате — главный представительский орган так и остался «Радой», а не стал Парламентом, хотя в эйфории конца 1991-го сделать это было куда как легко. Не были оптимизированы структуры власти как по отношениям между собой, так и по отношениям «центр — регион». Не были реализованы такие задачи, как обзор и экспертиза возможных направлений политики, выявление шагов, действий, акций, которые таят потенциальные угрозы национальным интересам. Или задача поиска оптимальных решений. Или поддержка политики — т. е. целенаправленная работа с общественным мнением, создание информационных баз под предполагаемые курсы. Или профессиональная подготовка политических кадров. Или …

Да что говорить, перечень невыполненного всегда легко предъявить — сложнее объективно оценить сделанное. Поэтому повторим, что украинская политэлита, придя к власти, сделала почти все, что могла сделать исходя из своих способностей, разумения и опыта. А других сильных элит в это время просто не было.

Потребовалось больше двух лет, чтобы перегруппировалась и осознала свои возможности новая бюрократическая элита — конгломерация управленцев, чиновников, хозяйственников, которые считали правящую верхушку болтунами, а себя — людьми дела.

2. «Люди дела»

Ныне правящей бюрократической элите (здесь «бюрократия» — термин сугубо функциональный, а не обличительный) тоже не везет на объективность оценок ее деятельности. Чаще всего непросвещенная молва обвиняет их в том, что они — «люди дела для себя». При этом в ход идут рассказы об особняках, самолетах, «мерсах» и т. д. новых «королей».

Все это, возможно, правдиво, но несправедливо. Несправедливо, по крайней мере, по двум причинам.

• Во-первых, было бы чудовищно ненормальным, если бы бюрократическая элита вдруг проявила чудеса милосердия, филантропии, аскезы и человеколюбия. Ненормальным хотя бы потому, что ни одна элита в мире, придя к власти в одиночку, не способна существовать в режиме самоограничения.

• Во-вторых, подобные чудеса оказались бы просто вредны не только для нее самой, но и для общества. Основные функции бюрократической элиты как раз противоположны абстрактным доброте, милосердию, человеколюбию. Ее функции жестки, но необходимы — это сбор денег на нужды государства и защита устоев (институтов, структур) последнего. При этом, не без основания считая себя важнейшей частью государства, бюрократическая элита уверенно заявляет свои права на те или иные блага.

В Венгрии есть отличное определение коррупции: «Коррупция — это то, в чем ты не участвуешь». Действительно, любой чиновник скажет, что то, что он берет у государства, — это не коррупция, а естественное право на часть своей доли в зависимости от ранга.

Но чем более «добра» бюрократия к себе, тем «злее» на свою работу. Именно эта «злость» и позволила ныне правящей бюроэлите совершить тот необходимый объем общественных работ, который был не по плечу предыдущей «бригаде». Главное, что были созданы репрессивные и фискальные дееспособные структуры; иерархия центрально-местной власти; заложены основы кадрового воспроизводства профессиональной бюрократии.

Именно стараниями бюроэлиты возрождена жесткая силовая инфраструктура, которая оплела страну, не давая ей дышать полной грудью, но и одновременно не давая рассыпаться в условиях не сложившейся объединяющей идеологии. Что б там ни говорили, но «карающий меч власти» хладнокровно сечет не только политических оппонентов, бизнесменов «без крыши», но и преступников, криминальных авторитетов, любых не санкционированных властью нарушителей закона и кодекса иерархии.

Это, правда, порождает другие опасности. Не зря Шопенгауэр говорил: «Ядовитые животные встречаются только среди хладнокровных». Дело в том, что бюрократия при абсолютной власти — это единственная элита, которая по своей природе не терпит сотрудничества со спонтанной преступностью, любого рода нарушителями. Бог бюрократии — порядок и иерархия (соответствующий лозунг: «Иерархия — мать порядка»). Преступник не может быть ее партнером. Он может быть лишь ее подчиненным или же начальником (если, конечно, он «вписан в систему»). Поэтому говорить, что власть «людей дела» ничего не сделала для страны, — явное преувеличение. Сделано все, что положено и, может быть, даже немного больше.

Самая главная категория в политике — это чувство времени. Политики, которые ушли, не исчерпав отпущенного им времени, не запоминаются вообще. Политиков, пришедших и ушедших вовремя, поминают словом добрым. Их коллег, ушедших с запозданием, поминают лишь словом недобрым.

Выполнив свою родовую функцию, свершив свое задание, та или иная элита некоторое время работает вхолостую (конечно, для общества, а не для себя), а потом вступает в фазу деструкции — разрушения того, что сама сделала, либо в фазу гиперболизации — создания ненужных деталей. (Если продолжить аналогию со строителями, то если бригаду задержать на объекте после завершения работ, то это выльется, в лучшем случае, в замене туалетов фонтанами.)

Политическая элита, задержавшись у власти, имеет шанс закончить анархией. Это ее карма. Карма же бюрократической элиты — заканчивать фашизмом — «болезненно-идеальной» конечной формой бюрократии.

Кстати, о фашизме. Многие почему-то считают, что это чисто идеологический феномен, хотя он в большей степени управленческий — как коммунизм или либерализм. Перефразировав известную формулу, можно сказать, что «фашизм — это способ ведения политики (хозяйствования) иными средствами». Это — способ управления, точнее парауправления, с помощью внеэкономического стимулирования (вспомним первоначальное значение слова «стимул» — острая палка, которой управляют рабочими быками).

Бюрократия при единоличной власти неизбежно эволюционирует именно к данной форме управления, поскольку по своей «диалектике природы» других абсолютных форм не знает. Иное дело, насколько она способна пройти всю цепь своей эволюции.

Во-первых, ресурсы страны при внеэкономическом способе управления очень быстро исчерпываются. Во-вторых, неизбежное обращение к внешним экстенсивным ресурсам не всегда возможно. Парадокс заключается в том, что внешние средства обычно даются, так сказать, «под демократию». Взять сегодня в мире что-либо силой уже не получается. Мир жестко поделен, и главный вопрос в том, чтобы сохранить собственное, а не взять чужое. Поэтому-то чисто бюрократические режимы имеют предельную черту своей эволюции.

3. Деловые, они же «белые», люди

Как ни странно, ответ на вопрос «Кто придет следующим?» достаточно прост. Украинский властный пасьянс не так сложен. Вернуться к власти путем президентских выборов — а в президентских странах элиты приходят к власти только этим путем — непрерывно перегруппирующаяся политическая элита не сможет:

Во-первых, нет новых сильных лидеров ни среди бывшего диссидентского, ни среди посткоммунистического крыла; во-вторых, что важнее, нет актуальных работ ее профиля. Последний фактор определяющий, так как общество — постоянно самоорганизующаяся система, и она интуитивно востребует (хотя и не всегда безошибочно) тот класс элиты, который в данный момент обществу более нужен.

Маловероятно и создание «дуэта» политической и бюрократической элит. Такой альянс был бы сильным ходом, ибо, в принципе, они неплохо сочетаются, дополняя достоинства и аннигилируя недостатки друг друга. В частности, страсть политической элиты к публичности, рампе, трибуне, экрану и т. д. уравновешивается закрытостью, кулуарностью, кабинетностью и т. д. бюрократии.

Но не бывать таким дуэтам в ближайшее время. Слишком велики взаимные подозрения партнеров, слишком велика сладость единоличного бесконтрольного пользования обществом. Почему бесконтрольного? — Потому что реально контролирует аппетиты власти не разделение властей, как почему-то считают политологи, а разделение элит.

Маловероятно и дальнейшее длительное удержание власти бюроэлиты. Основные профильные работы худо-бедно, но выполнены, а дальнейшая качественная эволюция невозможна. Долго же имитировать какую-то деятельность, которой «не учили», страшно: все больше будут ловить на некомпетентности, шулерстве и пр.

Вместе с тем, ни одна элита добровольно не покидает свои командные высоты. Даже если лидер данной элиты осознает исчерпанность своей «исторической роли», как правило, окружение всеми силами препятствует этому до конца.

Тех, кто научился приватизировать доходы государства и национализировать его убытки, отлучить от государства сложнее, чем младенца от груди. Поэтому смена элит и происходит, как правило, в конкурентной борьбе. Или же в тяжелых компромиссах происходит их комплектация.

Сегодня у бюроэлиты появляется пока что один реальный оппонент — элита экономическая.

Речь здесь, конечно, идет не о бывших «капитанах производства» — директорах заводов, фабрик и совхозов; не о членах «экономического блока» правительства; тем более не о «дипломированных экономистах» — младших и старших научных сотрудниках экономических НИИ. Многие из них люди, безусловно, умные, умелые и достойные.

Речь пойдет о тех, кто вырос как личность и профессионал вместе с новой экономикой — какой бы уродливой и непоследовательной она ни была. Тех, кто в конце 1980-х возил водку и дешевые гитары в Польшу и Югославию, привозя оттуда колготки и «варенки» и попутно постигая принципы маркетинга.

Тех, кто в начале 1990-х открывал ларьки и бензоколонки, попутно постигая психологию «братвы», милиции, пожарных и налоговиков. Тех, кто в середине 1990-х имел первые частные корабли и самолеты, уже сносно объяснялся на европейских языках и постигал особенности совместной работы с осторожными голландцами, скуповатыми немцами и авантюрными американцами. Тех, кто в конце 1990-х, потеряв половину заработанных денег, побывав в КПЗ, узнав, что такое зависть ближайших друзей, социальная ненависть нищего окружения, непонимание родителей и вымогательство властей, вдруг решил: что-то надо делать в стране, пока что-то не сделали с тобой.

Именно такую элиту имел в виду князь Кропоткин, метко заметив когда-то, что если бы не ее постоянное противодействие чиновникам, то разрешение на закол свиньи где-нибудь во французском захолустье необходимо было бы получать в Версале.

Экономическая элита, пожалуй, единственная, в которую у нас можно попасть пока только с «черного хода». Иллюзии, что в ней есть парадный, номенклатурный вход для избранных — беспочвенны. Никто, даже президент, не может торжественно назначить своего протеже бизнесменом, предпринимателем, финансистом и пр. Точнее, назначить-то могут. Но толку…

Это как в мореходстве — морской офицер не может стать настоящим капитаном, пока не наплавает необходимый ценз на всех должностях, начиная с самых нижних, пока не постигнет логику и дух всего процесса судовождения.

Поэтому пока еще только складывающаяся экономическая элита не имеет ничего общего с экономической номенклатурой — чиновниками, которым другие вышестоящие чиновники поручили играть роль «бизнесменов во власти». Этих бывших комсомольских функционеров, бухгалтеров госбанков, директоров заводов, получивших доступ к бюджетным деньгам и возомнивших себя крупными коммерсантами, выдает одна черта. Они всегда отстаивают интересы власти в сфере своих якобы коллег — вольных предпринимателей, но никогда интересы последних во власти.

Что касается подлинной экономической элиты, то, конечно же, она далека от нужных кондиций. Она пока такая же — пока уродливая, с бесчисленными нравственными и духовными изъянами, как и среда ее жизни и выживания.

Она легко покупает правящих представителей бюроэлиты, не понимая, что так же легко и покупается сама. У нее нет сильного корпоративного чувства, она легко сдает своих ради сиюминутного выигрыша, не думая о будущем несопоставимом проигрыше.

Она живет мелкими чувствами и еще более мелкими мечтами. Видя, например, с какой легкостью «делают» деньги чиновники во власти, почти каждый крупный бизнесмен у нас мечтает стать мелким чиновником (но в высоких инстанциях).

При этом они не сознают, что тот, кто испытал развращающую сладость кормежки со стола (продавая подписи, разрешения, льготы), уже не сможет кормиться с рынка — с его жесткими, но неизбежными правилами добычи пропитания.

Но все-таки за ней будущее. И для Украины оно — не в средневековье бюрократической монополии и с экономической элитой во власти. Люди, пришедшие во власть из свободного предпринимательства, не лучше, чем те, которые пришли в нее из чиновничьей когорты. Обществу нужны и те, и другие, и третьи, но нужны для своего класса задач.

Сейчас задачи выживания (пока даже не жизни) общества может решать только экономическая элита, соответствующая смыслу, внутренней логике и потребностям нынешнего момента. Только она знает — чаще интуитивно, чем сознательно — какая мера между репрессивными и поощряющими методами нужна сегодня производству; какая масса денег необходима потребителю; как защитить свои рынки и массу прочих вещей, без которых не жить стране.

Бюрократическая элита этого не постигнет никогда! Помнится, индейцы в борьбе с «бледнолицыми» прекрасно овладели огнестрельным оружием. Но их беда была в том, что они не могли постичь суть принципа действия оружия. Они думали, что в патронах сидят духи, управляющие пулей, и главной проблемой считали заклинания этих духов.

Наша бюроэлита также прекрасно овладела внешними заклинаниями и манипуляциями с инструментами «монетаризма», «обуздания инфляции» и пр., но она никогда не постигнет того, как в реальности, на каких подлинных принципах работают эти инструменты. Поэтому она обречена.

В политику входят «белые люди». Еще не «короли», но уже с «капустой». А глав ное — с пока еще смутными, но реальными ощущениями того, что необходимо сделать.

Источник: Д. И. Выдрин. Политика-2. Издание 2-е, дополненное. — Симферополь, 2008. — 544 с. ISBN 978-966-174-041-8; УДК 32 (477); ББК 66 (4 Укр). Под ред. А. В. Клименко, Н. С. Пащенко, Т. А. Гучаковой

http://www.bigyalta.com.ua

Похожие материалы

Ретроспектива дня