Васфи Джербинов на фронте был следователем

Post navigation

Васфи Джербинов на фронте был следователем

Васфи ДжербиновДжербинов Васфи Османович, 1910 г.р., уроженец Гурзуфа. В РККА с августа 1941 года. Член ВКП(б) с 1942 г.

 

Военный следователь ВП 260-й стрелковой дивизии военюрист 3-го ранга Джербинов В.О. был представлен к награде военным прокурором 24-й армии военюристом 1-го ранга Видяевым 20 января 1943 года:

 

«Тов. ДЖЕРБИНОВ в период с октября месяца 1942 г. по январь 1943 г., обслуживая войсковые части, ведущие наступательные действия против немецких окупантов в р-не разъезда 564 и хутора Бородин проявил мужество и отвагу, как военный следователь Военной Прокуратуры дивизии.

 

Всю свою работу строил с учетом боевой деятельности частей на переднем крае»…

 

Далее в представлении отмечается:

Из наградного листа Васфи Джербинова

Приказом № 0101/н от 29.01.1943 г. по Донскому фронту военюрист 3-го ранга Васфи Джербинов был награждён медалью «За боевые заслуги».

ЦАМО: ф .33, оп. 682525, ед.хр. 189)

После войны Васви Османович Джербинов жил с семьей в Свердловске, работал адвокатом. Умер 10 сентября 1992 г. Место захоронения: Россия, Екатеринбург.

Асан Хуршутов,

г. Ялта

К 100-летию со Дня рождения

адвоката Джербинова Васфи Османовича

 

В этом году Радоница выпала на 13 апреля. На кладбище оттаяли только дорожки, а между деревьев на могильных плитах все еще уверенно лежит снег. Я, как и многие здесь, пришел поклониться праху своих родителей. Сегодня для меня родительский день особенный — ровно через месяц отцу исполняется сто лет со дня рождения.

 

Дата настолько серьезная, что непременно хочется рассказать всем об этом замечательном человеке и немного о времени, в котором он жил. И, конечно же, внукам, а теперь еще и правнукам. Возможно и его ученикам, которые сейчас в боевом строю и наверняка еще помнят выдающегося адвоката и прекрасного наставника Джербинова Васфи Османовича.

 

Давным-давно я наткнулся где-то на довольно странную и несколько высокопарную фразу: «Печаль моя светла». А сегодня, вглядываясь в общий портрет родителей, я испытал именно такое вот чувство.

 

Отец познакомился со мной в свой тридцать четвертый день рождения, тогда я как раз и родился. Было это 13 мая 1944 года. До конца войны оставался еще целый год. Но, капитану юстиции это не помешало, как утверждали очевидцы, на радостях три дня поить и бывших соседей по палате госпиталя, и настоящих сослуживцев во славу родившегося сына.

 

Первые отчетливые воспоминания, связанные с отцом, приходятся на среднюю группу детского сада, который, естественно, был в ведении Уральского военного округа. Сейчас Вы поймете, почему я подчеркнул принадлежность именно к этой военной организации.

 

Летом нас вывозили на дачу. Она располагалась на самом берегу очень красивого озера Балтым. Рядом с нашими домиками-палатами за высоченным забором прятался волшебный деревянный замок. Все это хозяйство бдительно охраняли солдаты с ужасно злыми собаками.

 

И вот, однажды, в «родительский день», — это когда родителям позволялось увидеть свои чада, — только мы закончили утреннюю зарядку, как к нам подъезжает огромная черная машина. Из нее выходит большущий военный прямо к нашему голопузому строю. Проходя мимо нас, мальчишкам каждому пожал руку, а девчонок нежно так потрепал по головкам.

 

Потом папа, видевший все своими глазами, просил меня запомнить это рукопожатие. Ведь я, таким образом, познакомился с Командующим округом опальным маршалом Советского Союза, четырежды Героем Советского Союза Георгием Константиновичем Жуковым, чья летняя резиденция и была в этом сказочном дворце.

 

Я тогда уже знал, что отец у меня адвокат, хотя, конечно же, плохо понимал существо этой работы. Мне она не очень-то и нравилась, так как из-за нее мы почти не виделись. То он был в каких-то загадочных командировках, то в судах, а то и в зонах или в тюрьмах. И только из Москвы, куда он часто наведывался в самый Верховный Суд, папа всегда привозил какие-нибудь подарки и мне, и маме, и сестре.

 

Память, на мой взгляд, штука совершенно непознанная. Ну, вот скажите, почему из всего очень длительного времени общения с самым близким мне человеком, в ней, этой странной памяти, как прожектором высвечиваются отдельные эпизоды, а между ними — полный провал.

 

Вот, например, процесс отцовского воспитания. В первом классе, неделю экономя на завтраках, мы с моим другом и одноклассником Сашкой Розовским покупаем пачку папирос «Бокс» и, где-то в подворотне, пытаемся эти папиросы раскурить. Надо сказать, что у нас ничего не получилось, но кто-то из многочисленных друзей или коллег отца видел наше малолетнее безобразие, обозначив свое присутствие громкими криками возмущения.

 

Вечером папа учиняет мне допрос по полной программе, видимо памятуя о своем следственном прошлом. Подозреваемый держится недолго и через минут пять «колется» окончательно. Отец снимает ремень, как Вы понимаете, с четко выстроенной целью. Я, естественно, предохраняясь, перебегаю на противоположный конец диаметра круглого стола. А дальше, как в кино. Палач пытается догнать жертву, а она все время ускользает, так как без ремня брюки, сползая на колени, ограничивают передвижения первого. Финал печальный — перегнувшись через стол, Его Величество Возмездие совершает-таки однократно акт наказания.

 

Хватило надолго. Закурил я только в колхозе на первом курсе института. Ну, а если по большому счету, то мое октябрятско-пионерское детство было безоблачное и беззаботное. Конечно, родители доставляли мне определенные неудобства и огорчения. То заставляли поступить и даже учиться по классу скрипки в музыкальную школу, то регулярно водили либо в театр музыкальной комедии, либо в оперный. Папа в разные годы был юрисконсультом этих «очагов культуры», поэтому мы ходили туда по запискам главного администратора и сидели, как бы сейчас сказали, на самых престижных местах.


А еще, в дополнение к этим неприятностям, почти каждое воскресное утро начиналось с прослушивания ВСЕЙ оперетты «Марица». Я знал наизусть партии даже проходных персонажей. А в принципе, все воспитание сводилось скорее к подражательству.

 

Я никогда не слышал в семье «ругательных» слов и ситуаций. Нет, вру. Однажды, классе в пятом, я возвращался домой из школы с «черной» стороны коридора, как раз посередине которого располагалась дверь нашей квартиры. А с другого конца этого самого коридора навстречу стоящему на стреме отцу надвигалась долгожданная бригада маляров. Мастера кисти и белил десять дней назад помыли стены в нашей единственной комнате, где все было, естественно, приготовлено для побелки, и, получив по папиной неосторожности аванс, исчезли до описываемого момента.

 

И вот тут, абсолютно несвойственно для интеллигентного человека, которым, безусловно, был отец, из его уст понеслись такие приветственные выражения в адрес указанной команды, что я, уже достаточно взрослый и грамотный в этой части человек, присел от удивления и срочно брызнул во двор, пока меня никто не увидел. А вообще у папы самым сильным словом было «пентюх», а самым-самым — «перепентюх». На все остальные случаи жизни ему, видимо, хватало имеющегося запаса слов.

 

В семье вообще были очень ровные доброжелательные и уважительные отношения между всеми ее членами. Папа, как мне запомнилось, всегда общался со мной, как с ровней.

 

Еще два или три эпизода из нашей совместной жизни, и я перейду к главной теме.

 

Март 1953 года. Умирает Иосиф Виссарионович Сталин. Весь народ в глубоком трауре. Учитель труда, инвалид войны, выступая на печально-торжественном собрании школы, плакал навзрыд. Общее и, казалось бы, искреннее горе просто пронизывало все вокруг. А отец как-то очень сдержанно и, скорее, озабоченно встретил это известие. Только много лет спустя я нашел ответ на его неадекватное поведение в те суровые для страны дни.

 

Четко помню, как папа по непонятным тогда для меня причинам, очень пугался за мою судьбу. Однажды я зашел в магазин «Мясо-молоко», что на углу улиц Восточная — Ленина, и, увидев на витрине только свиные уши, головы и лытки, естественно полюбопытствовал у продавца, а где, собственно, серединка между этими замечательными частями тела убиенных животных. Милая женщина не успела ответить, как я почувствовал сильную руку на своем локте.

 

И вот, я уже у окна беседую, а точнее, отвечаю на вопросы незнакомого человека совершенно незапоминающейся внешности. Но держался он настолько уверенно, что я, поначалу, даже оробел. Он быстро выяснил — кто я такой, в каком институте учусь, что меня привело в этот магазин и почему меня интересуют странные подробности советской торговли. Закончилась эта встреча, на мой взгляд, как-то мирно. Этот незнакомец посоветовал мне впредь,

чтобы не было разных неприятностей, не задавать провокационных вопросов ни в общественных местах, и вообще — ни в каких. А если я не понял что-то, то пусть родитель объяснит недоумку отдельные подробности.

 

Когда отец услышал эту историю, он побелел до синевы. Только через несколько минут последовал комментарий сути этой вполне безобидной истории. «Слушай и запоминай», — очень тревожно и как-то даже торжественно изрек папа. «Если ты еще раз попадешь в поле зрения сотрудников, которые везде, то сначала тебя исключат из комсомола, потом немедленно вылетишь из института, а не позднее чем через неделю будешь, в лучшем случае, служить где-нибудь в районе Кушки, а то и еще дальше или глубже».

 

Тогда я впервые серьезно задумался, а какой жизнью жили мои родители, и вообще, что это была за жизнь. Моя-то до сих пор была радостная и счастливая. Каждый год в летних лагерях от самого младшего отряда до финишного. А в раннем детстве — ежегодные елки, да не по одной. Во Дворце пионеров — всегда!

 

Но самые запоминающиеся новогодние праздники были у папы на работе. Его юридическая консультация располагалась совместно с районным нарсудом в невысоком здании недалеко от набережной городского пруда.

 

Я тогда, конечно же, не знал, что это был печально известный Ипатьевский дом. А в те времена были хороводы вокруг елки (из зала суда выносились все лишние предметы мебели), чтение стихов на стуле про Ленина и про нашу счастливую жизнь. Восторг наших родителей, теснившихся у стен и восхищавшихся талантами своих удивительных детей. Запах, естественно, мандарин, свежей елки и, почему-то, шоколада.

 

Кто рассказал нам об этом? Не помню. Но мы точно знали, что в подвале этого дома убили последнего царя. Именно убили! И все годы, участвуя в этих детских праздниках, мы выбирали момент, чтобы сбегать к заколоченным окнам полуподвала, заглядывать в щели между досок и трястись от страха.

 

Второй раз я увидел по-серьезному перепуганное лицо отца, когда мы с друзьями вернулись из Кабардино-Балкарии. В момент нашего отъезда он был в какой-то очередной длительной командировке и не знал о спонтанной авантюре своего отпрыска. В Приэльбрусье нас занес интерес к только-только зарождающемуся в стране горнолыжному спорту. О нем рассказ в другой раз. А в тот момент такая встреча с папой была на первый взгляд для меня абсолютно необъяснимой.

 

Для неосведомленных, каким и я тогда являлся, историческая справка. Начиная с 1918 года, жители Северного Кавказа подвергались жесточайшим репрессиям. Только в 1930-31 гг. с этой территории было выслано в Сибирь около 172 тыс. человек. Пик преследований пришелся на потом всем известный 1937 год, когда была практически уничтожена вся властная и творческая элита, в частности, Кабардино-Балкарии. Но и этого Москве показалось мало. В 1944 году году ВСЕ балкарцы были выдворены со своей родной земли и в полном  составе этапированы в Среднюю Азию и Казахстан. Только спустя тринадцать лет, в 1957 году, этим людям было разрешено вернуться на Родину.


Однако какому-то количеству балкарцев удалось-таки избежать насильственного переселения. Они поднялись высоко в горы и на протяжении всех указанных лет уничтожали практически любых «чужаков», совершавших восхождения на кавказские вершины. А наше веселое и запомнившееся на всю жизнь путешествие отделяли от той трагедии всего-то семь лет. Откуда парням, живущим в далеком Свердловске, было знать о тех страшных событиях, приключившихся с целым народом, когда в то время даже отчеты председателя колхоза об очередном опоросе на свиноферме направлялись в райком партии с грифом «секретно».

 

И вот тут-то я по-настоящему взорвался. Сколько можно деликатно щадить нас с сестрой, умалчивая, по всей видимости, жуткую историю нашего Отечества?! Мы уже взрослые люди и способны, правильно оценить предшествующие события его в частности и страны в целом. Мне тогда показалось, что отец где-то проникся пониманием нашего интереса и пообещал нам постепенно излагать хронометраж своей жизни, но как-то очень вяло. Мы потом поняли, в чем тут дело.

 

Далее пойдут его воспоминания, рассказанные мне в разное время самим Джербиновым-старшим. Как правило, это были вечерние беседы за рюмками чачи, которую папа регулярно привозил из Сухуми от своих то ли родственников, то ли земляков. И это было понятно. На совсем уж трезвую голову такое не так-то легко вспоминать.

 

Итак, отец родился 13 мая 1910 года в самом благословенном месте Крыма — городе Гурзуфе. Тогда, как вы понимаете, это была маленькая татарская деревня. Семья была большая. Он — последыш, девятый ребенок. Судя по тому, что жили они в большом двухэтажном доме (я потом нашел его, когда был там на отдыхе), хозяйство было крепким.

 

Крым отцовского детства, о котором он говорил с особой теплотой, населяли люди множества национальностей, название некоторых из них возможно совершенно неизвестно современному поколению. Как же они общались? Ну, дома, понятно, на родном языке. А между собой было принято говорить или хотя бы приветствовать на языке собеседника. Это было проявлением уважения не только у взрослых, но и у детей. Отец до войны свободно говорил на русском, греческом, турецком, довольно близким к его родному крымскотатарскому, хорошо понимал армянский язык и фарси.

 

С раннего детства Васфи подрабатывал на виноградниках и винокурнях (что интересно, при этом — в мусульманских семьях не пили вина), продавал мороженое, рыбу. Короче, жил по законам большой семьи, принимая участие во всех ее делах.

 

Юношей он блестяще закончил Всероссийский заочный юридический институт в Москве. Для молодого человека из глухой деревни в то время это было маленькое чудо. И уже в 25 лет был назначен на должность прокурора Ялтинской зоны, в которую входили и близлежащие местности. Он несколько раз встречался с Генеральным прокурором СССР А.Я. Вышинским и докладывал ему по уголовным делам, где обвиняемыми или потерпевшими были иностранные граждане (таков был порядок в 30-е гг.).

 

В 1937г. В.О. Джербинов был арестован и обвинен в шпионаже в пользу Турции. Год и девять месяцев находился в Симферопольском следственном изоляторе. В ноябре 1938 г. был снят с поста генерального комиссара Госбезопасности СССР Н.И. Ежов. В отношении отца уголовное преследование было прекращено только в 1939 г. Он был освобожден и восстановлен в органах прокуратуры.

 

Из этого периода отцовской жизни мне с огромным трудом удалось, в буквальном смысле, выцарапать из него только то, что самое страшное на допросах, — это не когда тебя бьют, а когда сутками не дают спать. Следователи меняют друг друга, а огромная и очень яркая настольная лампа все время светит тебе в глаза. Через какое-то время психика человека не выдерживает, и он под диктовку готов написать любой донос, подписать любой документ.

 

Отца спас его, как он сам назвал, низкий болевой порог. В какой-то момент он просто отключался, и никакие ведра холодной воды долго не могли вернуть его к жизни. Мама рассказывала, что после возвращения домой у него практически не было ресниц.

 

В первые же часы Великой Отечественной войны В.О. Джербинов был призван на фронт и, по ошибке, сначала служил простым матросом на санитарном судне. В декабре 1941 года корабль был потоплен немецкой авиацией. Из всего экипажа и раненых, проплыв почти пять километров, до берега добрались только трое.

 

После соответствующих проверок он продолжил службу уже по своей военной специальности — был назначен старшим следователем армии, участвуя в расследовании многих сложных дел. В этом же 1941 г. подал заявление о приеме его в партию. В нем он честно описал свое «уголовное» прошлое. Естественно, получил отказ.

Как отец добился в Верховном Суде полной реабилитации — уму непостижимо! А подробности этого волшебства так и остались тайной.

 

Первое тяжелое ранение получил под Сталинградом, а в 1943 г. был ранен на Курской дуге (тяжелая контузия и ранение в ногу). Попал в госпиталь г. Билимбая (50км. от Свердловска). После излечения капитан юстиции Джербинов В.О. продолжил службу в городе Свердловске в военной прокуратуре Уральского военного округа по надзору за СМЕРШем (СМЕРШ — «Смерть шпионам!» — военная контрразведка) вплоть до 1946 года, когда и ушел на «гражданку».

 

Но еще за год до окончания войны, после освобождения Крыма, а точнее — 18 мая 1944 года, на Родине отца произошло жуткое по бесчеловечности и небывалое по размаху злодейство. По личному распоряжению Сталина, якобы за поголовное сотрудничество с оккупантами, все крымские татары, а также болгары, армяне, немцы, понтийские греки и караимы (крымские евреи), более 260 тыс. чел., населявшие полуостров, в 24 часа были высланы на север страны, в Узбекистан и в Казахстан.

 

(Еще одна историческая справка. Уничтожение культуры коренного населения Крыма сознательно началось еще в 1928 году, когда крымскотатарскую письменность перевели с арабской графики на латинизированный алфавит, а в 1938 году — еще раз, но уже на кириллицу. При этом, конечно же, были безвозвратно утеряны фонетические и другие колоритные особенности древнего языка. А после насильственного выселения крымских татар все книги на их родном языке были попросту уничтожены как в библиотеках, так и хранящиеся в частных коллекциях)…

 

Молниеносное переселение такого количества людей было похоже на хорошо спланированную и проведенную военную операцию. С учетом того, что все мужчины Крыма призывного возраста, естественно, были на фронте, у власти был «могущественный и очень опасный враг». Работники НКВД (Народный комиссариат внутренних дел — орган государственной безопасности) повеселились на славу. Хватали везде: дома, на работе, на отдыхе.

 

Очень много лет спустя мне рассказывала одна гречанка — Надежда Васильевна Апосталиди, перемещенная тогда на Урал, что ее забрали прямо во время дойки коровы. Хорошо, что «добрый энкавэдэшник» подсказал ей взять с собой что-нибудь из теплых вещей. Через десять минут ее и еще два-три десятка несчастных, забивших кузов грузовой «полуторки», под охраной везли на вокзал.

 

Понятно, что всех родственников отца в Гурзуфе и других городках и деревнях Крыма постигла та же участь. Но эта жуть была только началом страшной трагедии. Эшелон товарных вагонов для скота, в котором ехали моя бабушка, две ее дочери и двое внуков,

где-то в районе Джанкоя попал под бомбежку. Теперь наверняка невозможно установить, под чью. От близкого разрыва снаряда на глазах у матери погибает старшая дочь. Бедная женщина, вне себя, отстала от поезда и пропала. Отец много лет искал ее в этих местах, но безуспешно. Он так и не узнал, где и кто похоронил его маму, мою бабушку. Об этой трагедии всей своей жизни папа не рассказывал мне никогда. Но и себе не простил, что так и не нашел следы своей матери.

 

Основная часть крымских татар была размещена в Узбекистане и, особенно, в первые два года жила в жутких, нечеловеческих условиях. Однако часть наших родственников каким-то образом оказалась в Архангельской области, где климат, мягко говоря, немного отличался от крымского. Идет война, до победы еще ой как далеко. Но карающая машина НКВД безупречно работает внутри страны, хотя армия, к счастью, воюет уже далеко за ее пределами.

 

Отец умудряется каким-то образом добраться до означенных северных районов. Конечно, за такие наглые и противоправные действия его задерживают работники НКВД. Отягчающим обстоятельством здесь послужила, естественно, национальность «преступника». Только активное личное участие Командующего Уральским военным округом позволило избежать нового ареста. Он сумел-таки вывезти своих родственников в район Караганды, где природные условия хотя бы немного мягче, чем на севере.

 

Всем так называемым «спецпереселенцам», независимо от места их проживания, надлежало находиться в комендантском режиме. Иными словами, начиная с шестнадцатилетнего возраста, они каждые 10 дней были обязаны отмечаться в спецкомендатуре НКВД.

Неявка расценивалась как побег и каралась двадцатью годами каторжных работ. Была введена система заложничества — главе многодетной семьи поручалось отвечать за десять семей. Если кто-то из членов этих семей выезжал в соседний поселок без разрешения коменданта, арестовывали принудительно назначенного порученца.

 

Отец, конечно же, знал о полурабском положении своих близких. По возможности он оказывал им как материальную, так и юридическую помощь. Это мы, его дети, ничего не знали. Даже наша мама была не очень-то в курсе. Она частенько ворчала, что денег Джербинов получает немало, а куда они уходят — неизвестно.

 

Мы с сестрой в школьные каникулы иногда навещали родственников в Караганде, Янги-Юле, Бегавате (последние два городка в Узбекистане, недалеко от Ташкента). Но ни разу, ни от взрослых, ни от детей, я не слышал это устрашающее слово «спецпереселенец».

 

Первое постановление Совета Министров СССР «О снятии некоторых ограничений в правовом положении спецпереселенцев» было принято лишь в 1954 году. По нему, в частности, взрослое население получало свободу передвижений в пределах республики, края, области и должно было отмечаться в спецкомендатурах НКВД один раз в год.

 

Полное освобождение от надзора крымские татары, болгары и армяне получили лишь в марте 1956 года, да и то без права возвращения в Крым.

 

Я немного сбился в хронологии, но нельзя было, на мой взгляд, разрывать трагическое повествование трагического этапа жизни целого народа.

 

В первые послевоенные годы, как уже было сказано, капитан юстиции Джербинов В.О. служил в военной прокуратуре УралВО. Эта служба плюс нахождение в госпитале, а, как известно, нет ничего крепче фронтового и госпитального братства, позволила отцу обзавестись большим кругом знакомств из числа офицеров НКВД — КГБ, что в последствие очень даже пригодилось и ему, а главное, — его коллегам.

 

Начиная с 1947 года, репрессии в стране были куда страшнее предыдущих довоенных. Уничтожались участники и соучастники войны. Чемоданчики с теплым бельем были заготовлены и стояли в прихожих у подавляющего числа граждан независимо от заслуг, профессий и национальности. Время от времени папе звонили его бывшие сослуживцы и предупреждали (!) об очередном выезде «черных воронков» — спецмашин НКВД по конкретным адресам. Эти команды вламывались в квартиры в самое «спокойное» время — от 3-х до 5-ти утра.

 

Отец, насколько ему позволяло его служебное положение, срочно отправлял в разные дальние командировки (благо Урал в то время был огромной территорией лагерей, где сидели не столько уголовники, сколько «политические») на север области, в зоны, поселения, к черту на рога, своих подчиненных и коллег. Его «список Шиндлера» конечно же, не содержал 1100 евреев, но человек сорок он точно спас. А это ведь еще и их не исковерканные безжалостной машиной семьи.

 

Кто из ныне живущих может похвастаться таким количеством спасенных людей и их семей? Какое мужество надо было иметь!? Уж он-то точно знал меру наказания, если был бы раскрыт.

 

Но и после смерти И.В. Сталина, обстановка в стране еще долгие годы была близка к описанной выше. Хотя количество ночных «набегов» значительно сократилось. Маленький штрих того времени: люди не заводили себе записные книжки. По ним легко можно было вычислить круг знакомств очередной жертвы. А дальше — по отработанной схеме.

Можно ли представить себе, в какой постоянной тревоге пребывали родители за свои чада. Как берегли они их от любой информации о творящемся в самой счастливой стране беззаконии и варварстве.

 

Между тем, жизнь продолжалась. Отец, начав работу рядовым адвокатом, со временем был назначен заведующим юридической консультации No 3 г. Свердловска, а потом еще и выбран заместителем председателя Президиума областной коллегии адвокатов.

 

Я, к своему стыду, ни разу не был ни на одном процессе, в котором участвовал отец. Однако по тому, как к нему относились его коллеги, было понятно, что он, по крайней мере, один из ведущих адвокатов в городе и области. Друзья ласково называли его «абреком» или «мудрым татарином» и признавали за ним абсолютное лидерство по составлению кассационных и надзорных жалоб («История адвокатуры Среднего Урала» В.Н. Смирнов, Р.Р. Усманов, Екатеринбург, 1999 г.).

 

Я мог лишь косвенно судить об авторитете и популярности своего отца. Например, с ним совершенно невозможно было ходить по городу — через каждые 50-100 шагов непременно кто-нибудь здоровался, причем называя его по имени-отчеству, кстати, не очень-то простыми.

 

И еще одна страничка истории. Сегодняшнему поколению очень трудно представить, что покупка машины может быть связана с какими-нибудь, кроме финансовых, трудностями. А в то время мы с папой ежемесячно ехали куда-то к черту на куличики, за город, чтобы отметиться в очереди на автомобиль «Москвич- 402». Один раз не явился — в конец очереди! Сказка! Отмечались мы ровно два года, с тех пор, как родители выиграли по государственному сберегательному займу 50 тыс. рублей! Чтобы было понятно, «Москвич -401» стоил 9 тыс. рублей, «402» — 15 тысяч, самый престижный автомобиль «Победа» — 19 тысяч.

тысяч. Теперь очевидно, что родители в одночасье переместились из просто обеспеченных граждан в почти проклятых буржуев. Однако, когда, все-таки, через два года удалось осуществить автомечту и купить заветный «Москвич», пришлось занимать большую часть его стоимости. «Как Вы так постарались?», — пытался выяснить я у них. Потупив взоры, новоявленные богачи рассказали, что дважды отдыхали в Сочи, купили платяной шкаф, отцу костюм, а маме — шубу (на все это добро не могло уйти более 3-5 тысяч). Много лет спустя я додумал — все эти «бешеные» деньги родители отправили нашим бедствующим родственникам.

 

Надо отметить, что чудо автопрома прослужило нам тридцать один год! В свои 79 лет отец как-то сказал, что уж очень много машин стало мелькать перед глазами. И больше за руль не сел.

 

Не могу не сказать, что папа был генетический кулинар. Его супы, борщи, харчо, хачапури, самса, соусы, различные мясные блюда — от долма до люля — заслуживали лишь одну оценку — «ум отъешь — пальчики оближешь»! А секрет приготовления теста для волшебных чебуреков его дочь, моя сестра, отгадывала несколько лет. В итоге — получилось. Но это наш семейный секрет.

 

Многие таланты и любовь к земле раскрылись в отце, когда мы осваивали садовый участок (аж, в четыре сотки). Но это совсем другая история.

 

Дом наш, где бы мы ни жили, был всегда открытым. У нас собирались, и довольно часто, в основном, папины коллеги — адвокаты. Реже попадали и представители других, не менее творческих профессий — врачи, артисты. Однажды один молодой оперный певец, правда, уже прилично пьяненький, исполнил арию Германа прямо у нас на кухне. Да еще в полный голос. Упали с полки и разбились два фужера и три рюмки.

 

Но были у отца совершенно особые друзья. Один — художник С. Зюмбилов (крымский армянин), другой — завмагазином «Динамо» (спорттовары — единственный в то время в городе) — Федор Иванович Федориади. Как попал в наш город дядя Сережа, я так и не узнал. Зато я был в курсе, что из-за пятой графы в анкете ему не давали выставляться до юбилейных шестидесяти лет. Федор Иванович (никому не было известно его настоящее имя) был абсолютной городской легендой. Федориади знали все.

 

Но только очень близким ему людям положено было знать, что в известный лихой год он против своей воли оказался на Урале. Почему я из всего окружения выделил этих двух людей. Да все очень просто. Когда они встречались, то разговор шел у них одновременно на трех языках: армянском, греческом и крымскотатарском. Однажды меня допустили на эти посиделки. Я поразился, какие у них при этом были лица: молодые-молодые и счастливые-пресчастливые. Рот я закрыл минут через двадцать, уже выйдя из кухни…

 

Папа проработал в коллегии практически 30 лет до 66-летнего возраста. «Надо дать дорогу молодым» — было его оправдание. На мой взгляд, завоевать устойчивый авторитет в этом непростом пространстве — адвокатуре, прокуратуре, суде, местах лишения свободы — дело очень сложное и почетное. Отцу это удалось.

 

Он не только вдохновенно работал сам, а, как сейчас принято говорить, зажигал своим азартом, пониманием и сочувствием людскому горю, высочайшей ответственностью за свой адвокатский долг единомышленников и последователей его такого важного ремесла. И, понятно, что и дочь, и зять, и внучка с внуком продолжают дело, начатое Джербиновым В.О. — учителем, отцом, дедом, Профессионалом с большой буквы и просто человеком такой замечательной и такой трагической судьбы.

 

P.S. Современное поколение членов коллегии очень по-особому, я бы даже сказал — трепетно, хранит память о своих недавних наставниках: в конференц-зале Президиума представлена целая портретная галерея корифеев Свердловской адвокатуры послевоенных и вплоть до 90-х годов XX века. Наверное, было бы правильно хотя бы раз в году приглашать в этот зал их детей, внуков, правнуков. Пусть просто полюбуются вдохновенными лицами своих предков.

 

Джербинов Георгий Васфиевич,

сын своего отца
Май-июнь 2010 г.

 

(Опубликовано в Бюллетене

Адвокатской палаты Свердловской области.

Выпуск 2(26), Екатеринбург, 2010 г.)

 

Похожие материалы

Ретроспектива дня