Моя мама родилась в декабре 1912 года в Ялте, в Дерекое, в дружной, не бедной трудовой семье Эмир-Османа Абдураманова и его жены Урие, была четвертым ребенком.
Старший брат Эмир Усеин был на 7 лет старше, и две сестры Мерьем и Анифе были с разницей в возрасте по 2 года. Маме дали имя Шевкие.
В 1927 году в Ялте случилось 9-балльное землетрясение. В городе были большие разрушения, люди месяцами жили в палатках. В это время дедушкин дом дал трещину по диагонали внешней стены. Дедушка побоялся, что дом рухнет, и построил другой одноэтажный дом барачного типа на ул. Ленинградской. Оба дома стоят и поныне, в них проживают люди.
Семью Абдурамановых раскулачили. Дедушку отправили в ссылку на 2 года в Алма-Ату. Бабушку с двумя дочерьми — Шевкие — 16 лет и Анифе — 18 лет — сослали на Урал, в Свердловскую область на станцию Пинкино, на лесоповал. Старшая Мерьем была уже замужем и ее эта участь миновала. Две девочки пилой «Дружба» валили вековые таежные сосны, обрубали ветки, а бабушка стаскивала и сжигала их в костре. В день каждая должна была заготовить по 2 кубометра леса. Работали они и летом, и зимой по пояс в снегу. Мама рассказывала, как однажды они с сестрой заблудились в тайге, но, слава богу, люди отправились на их поиски по бабушкиной тревоге и на второй день их отыскали. А другой случай произошел зимой. Видимо, шум лесоповала разбудил медведя от зимней спячки, и когда они утром пришли на свою делянку, то увидели на снегу следы медведя-шатуна. Вот тут они натерпелись страху!
Работали они хорошо, так как были привыкшие к труду. Бригадир их хвалил. Так они проработали полтора года.
Дедушка в ссылке в Алма-Ате работал по своей специальности — садовником. Развел там большой сад.
Когда истек срок ссылки, его уговорили остаться и перевезти туда семью. Умные люди понимали политическую ситуацию, наверное. Они ему говорили: «В Крыму вам жизни не будет, оставайтесь здесь». Но дедушка ответил, что Крым — это его родина и родина его предков, там вся его родня и все ему дорогое. Вернулся, но ненадолго.
Кое-как пережили голодомор тридцатых годов. И тут же началась вторая волна репрессий — 1936 год. Дедушку снова забрали и сослали в Карелию на поселение. Было ему около 60-ти лет. Он страдал давлением, ревматизмом ног, и сырой климат Карелии был ему противопоказан. Он часто болел и не в состоянии был зарабатывать даже на еду. Бабушка и дети поддерживали его посылками.
Когда в 1939 году началась финская война, почта перестала принимать посылки в том направлении. В очередной раз выйдя из больницы, дедушка вынужден был идти и просить милостыню. Об этом он с болью и горечью написал другу после окончания войны.
Но не успела окончиться финская, как началась Вторая мировая война. Пропала связь с дедушкой, и мы не имели от него никаких вестей. Вот так моя мама потеряла отца.
Но война забрала у нее не только отца, но и всю родню, включая маму, сестер, племянников и мужа, с которым в любви и согласии успела прожить всего 8 лет. Встретились они с моим отцом — Мустафой Адамановым в 1932 году, когда в Ялте свирепствовал голод.
Женился он в 27 лет, и к этому времени имел солидный стаж педагогической работы. Являясь офицером запаса, он по совместительству с основной работой обучал допризывников военному делу в Ялтинском райвоенкомате.
В 1934 году родилась я. А в 1939 году в октябре, через месяц после возвращения отца с финской войны, родился мой братишка Шамиль — долгожданный сын. На одну зарплату папы семье из четырех человек приходилось жить экономно. Помню, мама, вынужденная оставаться дома с малолетними детьми, в свободное время обрабатывала овечью шерсть — цигейку и вязала красивые детские воротнички, шапочки, шарфики и сдавала их на реализацию. И все же это было счастливое время нашей семьи.
Но настал лихой 1941 год. Мне было 7 лет, братишке 1,5 годика. 22 июня по радио объявили о начале войны. Жили мы тогда в Ялте, на ул. Игнатенко, дом №2, в одной комнате коммунальной квартиры, где были общие кухня и санузел. Соседи были разных национальностей. И в этот день большая беда обрушилась на всех сразу. Отец, являясь офицером запаса, с первого дня войны был призван в ряды Красной Армии и направлен в Акмесджид (Симферополь) для обучения призывников.
В последний раз мы увиделись с ним в Акмесджиде 20 июля 1941 года. После этого он ушел на фронт. У мамы на нервной почве отнялись ноги, она слегла. Мы переехали в Ай-Василь к маминой сестре, так как мама была парализована и некому было ухаживать за малолетними детьми. Через несколько дней к нашему дому подъехал грузовик, чтобы эвакуировать нас как семью комсостава. Но мама была нетранспортабельна и от эвакуации отказалась.
В ужасные оккупационные годы от отца не было никаких вестей. Прошел слух, что кто-то видел его в партизанах, потом, что он погиб. Но мама этим слухам не верила. Немного восстановившись после длительной болезни, мама всецело была озабочена здоровьем полуторагодовалого Шамиля, который постоянно болел. Только благодаря бабушке, которая применяла на нем всевозможные народные средства лечения, он остался жив.
Все годы оккупации нас преследовали голод и нужда. Мама с несколькими женщинами в компании, запрягшись в тачку, своим ходом через Акмесджид несколько раз ходила в степные районы и выменивала вещи на зерно и муку. Теперь, когда нам на автобусе кажется далеко ехать в Акмесджид, даже трудно себе представить, как эти слабые женщины могли это выдерживать.
Ялту бомбили постоянно. Говорили, в наш дом на улице Игнатенко тоже попадали снаряды, так как он находился недалеко от морпорта. В Ай-Василе тоже было неспокойно. При налетах бомбардировщиков или при артобстрелах мы бежали и прятались в подвалах.
Однажды мама спустилась в Ялту, чтобы проверить, цела ли наша квартира, и решила пройтись по набережной. И здесь она увидела страшную картину. На дереве была повешена целая семья с табличками на груди: «Так будет со всеми, кто помогает партизанам». Она была в ужасе.
А в это время отец, оказывается, воевал в передовых частях действующей армии на Кубани. Освобождал Краснодар, Новороссийск, Тамань. Командовал ротой автоматчиков в 318-й стрелковой Новороссийской дивизии в чине капитана. Был дважды серьезно ранен в ноги, но по выздоровлении снова возвращался на передовую. Отец погиб при освобождении Керчи 1 апреля 1944 года.
Передовая часть, в которой воевал отец, освободила Ялту 16 апреля, но отца там уже не было. Вскоре получили извещение из Ялтинского райвоенкомата о его гибели. Мама решила поехать в Керчь, привезти его тело и перезахоронить в родной земле. Выехала из Ялты 17 мая после обеда, доехала до Акмесджида, решила переночевать у папиной сестры и утром продолжить путь в Керчь. Но в эту ночь ее вместе со всеми крымскими татарами схватили, погрузили в товарняк, отправляемый в Узбекистан. Семью папиной сестры она потеряла, так как бросилась в Ялту, где остались ее дети. Но не успела она выехать из Акмесджида, как была схвачена. Так она оказалась в товарняке среди незнакомых людей, потеряв и мужа, и детей. Не знаю, какие силы дал ей бог, чтобы выжить в этой ситуации и не сойти с ума.
А в это время нас, двоих малолетних детишек, выселили из Ай-Василя. Грузовик, на котором нас везли в Джанкой для погрузки в товарняк, по пути сломался, и мы отстали от нашей ялтинской колонны, которую погрузили в состав, отправляемый в Сибирь. И вот по такой счастливой случайности мы попали в другой состав, который направлялся в Узбекистан. Если бы не эта поломка, то нашу маму мы никогда бы больше не увидели, так как в Сибири она нас никогда бы не нашла.
Стояла вторая половина мая 1944 года. Было неимоверно жарко, в вагонах — страшная духота. Воды не было ни питьевой, ни технической. По нужде ходили в ведро за занавеской или на остановках за колеса вагонов. Из еды, помню, давали сухим пайком соленую сушеную воблу.
Останавливались составы с переселенцами для заправки паровозов на каких-то малолюдных полустанках, где не было чистой воды, но все выбегали, кто с чайниками, кто с ведром, словом, у кого что было, в поисках воды.
В пути в нашем вагоне умер старичок. На одном из полустанков в степи вынесли его и недалеко от насыпи наспех вырыли небольшую ямку и даже землей не успели как следует присыпать тело. Мне тогда было 10 лет, а братишке 4,5 годика. Ехали мы с двумя папиными сестрами Зерой и Радифе, у которых у самих были малолетние дети и им в основном было не до нас.
Тем временем товарняк с людьми, в котором ехала мама, был высажен на станции Хилково (г. Бекабад), где строилась Фархадская ГЭС и нужна была рабочая сила. Поселили людей в общих земляных бараках и заставили работать. Мама работать наотрез отказалась и сказала, что пока не отыщет своих детей, ни на минуту там не останется. И так она с еще одной женщиной, которая потеряла маму и маленькую дочку, поселились на перроне бекабадского вокзала, и днем, и ночью встречали каждый проходящий состав с татарами, и если он там останавливался, бежали вдоль состава и спрашивали, не встречали ли они в пути таких-то. В одном из поездов маме сказали, что нас видели в пути в поезде, двигающемся в этом направлении.
Спали они урывками тут же на перроне, один мешок снизу, другой сверху, а чем питались, я даже и не знаю. Так они провели несколько дней. Когда маме сказали, что нас видели, она рассчитала приблизительно, когда этот состав может быть в Бекабаде. Ночью, услышав шум приближающегося состава (а они уже по звуку издалека отличали людской состав от товарного), соскочили, но поезд не остановился и ушел дальше.
Мама решила больше не ждать. Видимо, материнский инстинкт ей подсказал, что в этом составе были ее дети. Так оно и было. И они вместе с этой попутчицей по несчастью решили двигаться по ходу поездов и узнавать, где высаживали людей.
Наша мама таким образом добралась аж до станции Хакул-Абад Наманганской области.
Здесь на базарчике она встретила татар, которые знали моих тетушек Зеру и Радифе, и сказали ей, что они бывают на базарчике иногда, живут в узбекском кишлаке в 10-15 километрах отсюда. Мама отправилась к этому кишлаку одна. Голая, вызженная степь, вокруг ни души, жара. По дороге, где двигаются только арбы с огромными колесами, пыль по колено. Мама истощенная, голодная, утомленная от бессонных ночей и переживаний, уже не имея сил идти дальше, валилась с ног. Надо представить ее состояние, если она решилась постелить мешок прямо в этой пыли на дороге, чтобы редкие путники не прошли мимо. Она упала на этот мешок и больше ничего не помнит.
А тут через какое-то время старый узбек на арбе, запряженной ослом, едет в этот кишлак. Ослик, опустив голову, не торопясь тянет арбу с дремлющим хозяином в сторону своего жилища, и вдруг остановился как вкопанный. Старик проснулся, смотрит, а перед мордой осла человек. Разбудил он маму. Мама объяснила, что идет в такой-то кишлак, ищет своих детей. Посадил он маму на арбу и довез до места. Пока мама расспрашивала людей, как нас найти, детвора прибежала ко мне: «Диляра, мама вас ищет!» Я ушам своим не верю, бегу навстречу маме. А мама, уже видя, что я живая, первым делом спросила: «А где Шамиль?» А он стоит недалеко — худющий, как скелетик, мама сразу его не узнала. Но потом радости ее не было предела: нашла наконец-то своих детей живыми. Так через 2 месяца поисков и мытарств по чужим краям судьба вернула маме ее детей, без которых у нее не было смысла жить дальше после потери мужа.
Мама увезла нас в Бекабад, здесь можно было найти работу. В бараках жило много семей. Кроме глиняных топчанов, на которых спали, там ничего не было.
Мама устроилась кассиршей в рабочую столовую, где кормили людей какой-то баландой и лепешками. Домой приносила остатки супа и кусочки лепешек и это спасло нас от голода. В ту пору голод, дизентерия, малярия косили людей. В Бекабаде в больнице, куда свозили всех заболевших, вообще никого не лечили, а умерших собирали несколько дней и затем на подводе, как дрова, отвозили и складывали в общую яму и закидывали землей. Там в то время погибла почти половина нашего населения.
Мама тоже заболела тропической малярией — потомач называлась. Но у нас, видно, был ангел-хранитель. Мама попала в изолятор к врачу, переправлявшему всех больных в бекабадскую больницу, откуда мало кто выходил живым. При записи в журнал ее данных врач обратила внимание на мамину фамилию и спросила, а не родственник ли ей Мустафа Адаманов. Мама сказала, что это ее муж, что он погиб на фронте, а у нее двое детей.
Оказывается, эта женщина — татарка до войны хорошо знала моего отца и очень уважала его. Глубоко сочувствуя маме в ее горе, она решила вылечить маму сама. Не отправляя в больницу. Так наш папочка уже с того света сохранил нашей маме жизнь. Эта благородная женщина подлечила маму в изоляторе скрытно, поставила ее на ноги, но сказала, что маме в Бекабаде климат не подходит. Поэтому нам пришлось уехать. Добрались мы до станции Сырдарьинская Ташкентской области, здесь и решили обосноваться. Стали искать частную квартиру, наконец нашлись добрые люди, уступили нам комнатку в 5-6 квадратных метров.
В 1945 году маме как жене погибшего дали комнатку в саманном домике рядом с железнодорожным вокзалом. Мы стали на базарчике вокзала продавать жареную рыбу, пирожки, плели корзины из куги (этим ремеслом занималась половина жителей станции) и продавали у поездов. В день я плела по 5-6 корзинок. Так мы стали понемногу выживать. В первые два года я не могла ходить в школу, так как надо было спасаться от голода. А мама часто болела и мне зачастую доставались недетские заботы. В 1954 году после успешного окончания десятого класса мамин двоюродный брат забрал меня в Алма-Ату для поступления в институт. Я поступила на электрофак сельскохозяйственного института. В 1959 году получила диплом инженера-электрика и осталась работать в Алма-Ате в проектном институте, где и прожила ровно 50 лет до возвращения на родину.
После моего отъезда на учебу мама осталась с сыном в домике из двух комнатушек, который мы построили своими руками из самодельных саманных кирпичей в 1949 году. В том же году засадили виноградом участок в шесть соток возле дома.
Как поздно мы осознаем и понимаем, какие мы были счастливые и богатые, когда рядом с нами жил и дышал дорогой человек — мама, которая отдавала все тепло своей души и сердца своему ребенку до самого своего последнего вздоха. Хотя этому ребенку тогда уже пошел седьмой десяток.
Боль утраты с каждым годом острее и острее. А ведь было время, когда она рассказывала эпизоды своей жизни, а я многое пропускала мимо ушей. Теперь, вспоминая и анализируя, какую жизнь пришлось прожить этой слабой, хрупкой женщине, диву даюсь, откуда брались у нее силы и воля, чтобы преодолевать все эти жизненные невзгоды, выпавшие на ее долю.
В 1960 году осенью Шамиля призвали в армию, мама осталась одна. К тому времени у меня родился сын Рустем. Мне выделили в институте, где я работала, 2-комнатную квартиру. Я предложила маме переехать ко мне. К концу 1960 года нашлись покупатели и мама продала этот домик с участком за 10 тысяч рублей. Но 1 января 1961 года объявили реформу денег: 10 к 1 рублю и мама получила на руки 1 тысячу рублей, за которые смогла купить холодильник «Саратов» и телевизор «Рекорд» и еще кое-какую мелочь. После окончания службы Шамиль тоже приехал ко мне. Вскоре он женился.
Маму поставили в военкомате в очередь на квартиру как жену погибшего. Но очередь продвигалась очень медленно. Тогда Шамиль взялся за постройку дома. Ему это было не в новинку, в Сырдарье мы уже приобрели небольшой строительный опыт. В черте города он приобрел небольшой участок земли, купил старый дом на снос и в свободное от основной работы время с помощью мамы начал строительство. Пока длилась стройка, у него родилась дочка. Мама успевала везде: и с ребенком помогала, и со стройкой и еще вечерами работала в проектном институте уборщицей.
Учитывая мамино тяжелое семейное положение, в военкомате ускорили выделение ей жилплощади. Она получила 2-комнатную квартиру в новом доме. Туда переехали жить мама и Шамиль с семьей. Дом потихоньку достроили, но пришлось продать его за умеренную цену. Шамиль с мамой уехали в город Абинск Краснодарского края и опять там начали строить дом. Шамиль построил 2-этажный благоустроенный дом. Вырастили хороший сад. Брат имел хорошую работу, был диспетчером высоковольтных электрических сетей Абинского района, имел хороший авторитет. Но за активное участие в борьбе за возвращение на родину в Крым и в забастовке был уволен с работы без права приема на любую работу. За 30 километров от Абинска, в Крымске, он организовал строительную бригаду и неплохо зарабатывал.
Наступили времена горбаческого потепления в политике. Крымским татарам дали разрешение возвращаться в Крым на родину. Шамилю с мамой выделили 4 сотки земли на самой высокой точке Ай-Василя. И опять надо было строиться, уже в четвертый раз. Продали дом в Абинске за 190 тысяч рублей. Переехали на голый участок. Деньги решили положить на сберкнижки в банках Ялты, чтобы постепенно снимать на строительство. Но деньги на книжках сгорели в одночасье и люди остались без гроша в кармане. И так снова, когда маме было уже 79 лет, началась новая стройка дома на голом месте и без копейки денег. Стройка до сих пор не закончилась.
Умерла мама в 1994 году на 82 году жизни. Мало счастья и радости выпало на ее долю. Но была она великим тружеником и светлым человеком. Она всю жизнь посвятила своим детям и внукам и светлой памяти отца.
За ее долгую и тяжелую жизнь я ни разу не слышала от нее грубого, бранного слова. Я не помню, чтобы она когда-нибудь нас ругала или кричала на нас. До последних своих дней она сохраняла душевную и внешнюю красоту и благородство.
Ей, единственной из их большой семьи, довелось быть похороненной в родной земле на ай-васильском мусульманском кладбище. В прошлом году ей исполнилось бы 100 лет.
Диляра АДАМАНОВА,
г. Ялта
Газета «Голос Крыма»
№ 8 (998) от 22.02.2013