Сундук Гаспринского

Post navigation

Сундук Гаспринского

Через несколько лет после женитьбы Исмаила Гаспринского на Биби Зехре, первая его жена Зера (Самур) вышла замуж за Кара Османа. Был он человеком простым, богобоязненным, пять раз в день аккуратно, как и предписывается Кораном, совершал намаз, по пятницам ходил в Дерекойскую мечеть, а в Ялте имел свой магазин и целыми днями пропадал там.

 

Сундук ГаспринскогоГаспринский любил свою дочь от первого брака — Хатидже. Он понимал, что в этой семье она не сможет получить достойного образования, и потому после замужества Самур опять обратился в суд, чтобы дочь на воспитание отдали ему.

 

— Самур безграмотная, не любит читать, она не сможет дать Хатидже такое воспитание, какое получит в нашей семье, — убеждал судью Исмаил-бей.

 

— Если у тебя есть еще такие же безграмотные жены, как Самур, я согласен взять и их в свой дом, — парировал Кара Осман.

 

Несмотря на то, что Гаспринский имел уже огромный авторитет во всем мусульманском мире, суд во второй раз решил оставить маленькую Хатидже на воспитание родной матери.

 

После вынесения решения Исмаил-бей попросил Кара Османа не лишать его возможности видеться с дочерью.

 

— Она твоя дочь, — сказал Кара Осман, — и ты имеешь право видеться с ней. Я не возражаю, если она время от времени будет гостить у тебя в Бахчисарае.

 

На том и порешили.

 

Хатидже каждое лето приезжала к отцу, а он навещал ее. Новая семья отца, ее братья и сестры были ей родными. Они отвечали ей взаимностью. Когда она выходила замуж, сам Исмаил-бей с сыном Рефатом и дочерью Шефикой танцевали на свадьбе хайтарму. После каждой поездки за границу он привозил ей и внукам подарки.

 

Осенью 1914 года Исмаил-бей почувствовал себя плохо и слег. Внуков от детей второго брака у него не было. Старший Рефат не был женат, Шефика еще не была замужем, а Нияр, выйдя замуж, уехала в Азербайджан. У нее тоже не было детей. Айдер и Мансур были еще молоды. Внуки были от дочери первой жены Самур. Хатидже исполнилось к тому времени уже 34 года, она родила шестерых детей. Она часто привозила их к дедушке, который их баловал.

 

С каждым днем Исмаил-бею становилось все хуже. Он попросил вызвать в Бахчисарай Хатидже и настоял, чтобы она привезла внуков — Джевдета, Мерьем, Нияр, Исмаила и Диляру. 11 сентября его не стало.

 

После похорон на семейном совете было решено издать альбом, посвященный жизни и деятельности Исмаил-бея Гаспринского. К сожалению, до наших дней сохранилось только несколько экземпляров этого альбома. Один из них я передал библиотеке им. Гаспринского.

 

Последний семейный совет рода Гаспринских состоялся в 1918 году, когда большевики расстреляли Челеби-Джихана. К тому времени газета «Терджиман» выходила от случая к случаю. На совете решили прекратить ее выпуск. Все надеялись, что власть большевиков временная, и когда наступят добрые времена, члены рода соберутся на свой совет и примут решение о продолжении издания этой газеты. В конце заседания Рефат Гаспринский, которого уже изрядно подточила болезнь, добавил:

 

— Никто не знает, что нас ожидает впереди. Может быть, этот революционный хаос будет продолжаться очень долго и наше поколение не увидит лучшей жизни. Но когда придет хорошее время, пусть ваши дети и внуки соберутся и на своем совете решат продолжить благородное дело, начатое нашим отцом.

 

В 1914-м по всем городам, где жили русские мусульмане, прокатились траурные митинги. В Ташкенте на старогородской площади собрались тысячи людей. Писатель Айни, выступая с трибуны, сказал: «Умер наш отец, отец джадидизма. Умер с твердой верой, что начатое им дело даст свои плоды и просвещенные мусульмане достигнут больших высот».

 

У Кара Османа с Самур долго не было общих детей. Взяли на воспитание девочку. Только в 1892 году родился у них мальчик, которого они назвали Хайри. Через шесть лет, в 1898-м, родилась моя мать Айше, а еще через четыре года моя тетя — Мерьем.

 

Таким образом, первая жена И. Гаспринского — Самур оказалась моей бабушкой. Но я никогда ее не видел. Умерла она молодой от сердечного приступа. А бабушкой я называл старшую сестру матери, дочь Гаспринского Хатидже. Она действительно была мне как бабушка, любила рассказывать сказки и истории о мусульманских святых, о своем отце, но рассказы ее я не записывал, и многое, к сожалению, стерлось из памяти.

 

Тогда ей было уже далеко за семьдесят. Но характер ее не менялся. Жизнерадостная по натуре, она в самые тяжелые дни, которых на ее долю выпало немало, сохраняла оптимизм и присутствие духа.

 

Еще до начала войны, в 1940 году, она переехала из Крыма к своей дочери Диляре. В 1941 году началась война. В Ташкент потянулись эшелоны с беженцами. Это были люди разных национальностей, в основном женщины, дети и старики. Мужа Диляры Арифа-ага, блестящего хирурга, забрали на фронт. Начался голод. Каждое утро по улицам ездили телеги, собирая умерших от истощения людей.

 

Диляра работала в поликлинике на двух ставках, а бабушка Хатидже воспитывала дома внуков Энвера и Дилявера.

 

Каждый день в их двери стучались нищие. Бабушка Хатидже давала им по кусочку хлеба или что-нибудь из старой одежды. Щедрость ее не знала границ. Дочь старалась как-то умерить ее расточительность.

 

 — Мама, — говорила она, — ты же знаешь, идет война. Отец моих детей на фронте. Я с трудом тащу всю семью, а ты раздаешь последнее. На улицах столько несчастных, столько нищих, что помочь им невозможно.

 

 — Я помогаю не всем, — пыталась объяснить бабушка Хатидже, — только тем, кто приходит. Аллах все видит и потому дает тебе силы и приносит нам удачу.

 

Вот такая была бабушка Хатидже. Добрая, она готова была обнять всех людей, помочь всем.

 

Окончилась война, но жизнь оставалась все еще тяжелой. Я снова приехал в Ташкент и… Как часто мы не задумываемся о своих поступках…

 

По обычаю нельзя приходить в гости с пустыми руками. Кофе, цветы, конфеты — вот, пожалуй, самый распространенный набор, с которым мы сегодня отправляемся в гости. Но тогда этого не было. И я купил пирожки. Были они, как оказалось, со свининой, но я заметил это уже после того, как купил их. «Дети съедят», — подумал я и купил для бабушки пряники.

 

Дилявер и Энвер выросли и уже ходили в школу. Они с удовольствием полакомились этими пирожками. Пирожки лежали в тарелке на столе, и я с ужасом вдруг увидел, как и бабушка съела один за другим два пирожка.

 

Только на второй день я отважился сказать ей, что пирожки были со свининой, и попросил прощения за то, что из-за меня она приняла грех на душу. Она пожала плечами и так, как будто ничего не случилось, спокойно ответила:

 

— Грех падает не на того, кто съел свинину, а на того, кто подсунул ее, — и, улыбнувшись, добавила, — не беспокойся, я попрошу ангелов не записывать этот грех в твою книгу и простить тебя за это.

 

Мне давно хотелось расспросить бабушку об одной таинственной истории. Момент мне показался удачным.

 

В литературе о Гаспринском исследователи его деятельности как-то вскользь, то ли нехотя, то ли неуверенно, упоминали о таинственном сундуке Исмаил-бея. В этот сундук при его жизни никто не заглядывал. Но, умирая, он якобы завещал потомкам открыть его через сто лет.

 

Тут возникает несколько вопросов: был ли действительно такой сундук у Гаспринского, что он в нем прятал и для чего установлен срок в 100 лет, а не в 10 или, допустим, в 50. И, наконец, если этот сундук был, то где он теперь?

 

Конечно, старшая дочь Гаспринского — наша бабушка Хатидже — могла знать об этом, тем более что приехала в Бахчисарай за несколько дней до смерти отца и провожала его в последний путь. Она любила делиться воспоминаниями об отце, но о его таинственном сундуке никогда ничего не рассказывала.

 

Пирожки со свининой она мне простила, настроение у нее было хорошее и можно было осторожно расспросить об этом сундуке.

 

Бабушка, как, наверное, и многие в ее возрасте, любую историю начинала рассказывать издалека. Я привожу ее в несколько сокращенном виде:

 

— Ты пошел по стопам моего отца и стал журналистом. Может быть, придет время, напишешь обо всем, о чем сейчас эти кремлевские фрауны (начальники, вероятно, оно пришло от слова «фараон») не разрешают. Каждый день молю Аллаха, чтобы все они не дожили до сорокадневных поминок друг друга. (По-крымскотатарски это звучит так: «Бир-бирининъ къыркъына етмесинлер»).

 

 Аллах, кажется, услышал ее молитвы, и мы были свидетелями, как один за другим, с короткими перерывами, уходили из жизни генеральные секретари ЦК КПСС.

 

— Поверь мне, — убежденно говорила бабушка Хатидже, придет то благословенное время, когда мы перестанем разговаривать, боясь шевелить губами, чтобы кроме Аллаха нас никто не слышал. Я этого не увижу, а вы увидите и испытаете огромное удовольствие разговаривать, не озираясь по сторонам, в полный голос, широко открывая рот. Ты что думаешь, Гаспринскому не затыкали рот. Затыкали. Но в его время наверху сидели не босяки, а люди, которые в глазах Европы хотели казаться интеллигентными. Вот когда настанет время другой, по-настоящему интеллигентной России, ты напишешь об этом таинственном сундуке.

 

Свобода слова пришла и в Россию, и в Украину, но не надолго. Свободомыслящие интеллигенты как всегда не в почете. Когда я только задумал написать эту книгу, мне говорили: «Не пиши, для тебя это плохо кончится. Юрий Османов из-за статьи о Гаспринском угодил за решетку». А я им возражал: «Если я не восстановлю воспоминания родных о великом деятеле Востока, которого так ненавидели и боялись и белые, и красные, сделать это будет больше некому». Поэтому вернемся к рассказу бабушки Хатидже:

 

«Не помню, какой это был год, — начала она свои воспоминания. — Но я уже была замужем, и у меня на руках был мой первенец Джевдет. Отец очень любил внука и искренне радовался, когда мы к нему приезжали.

 

Джевдету тогда, наверное, было лет пять, он болтал без умолку. Дедушка Исмаил брал его на колени и разговаривал с ним как со взрослым.

 

В таком возрасте у малышей возникает много вопросов. Однажды Джевдет спросил у дедушки: «Почему луна иногда похожа на лепешку, а иногда на чебурек?» Папа мой расхохотался и, конечно, решил, что он необычайно умный мальчик и когда подрастет, его непременно нужно будет послать учиться в Париж или Берлин.

 

Но в следующий наш приезд, — продолжала вспоминать бабушка Хатидже, — Джевдет вообще привел деда в изумление.

 

На столе лежала незаконченная рукопись отца. Джевдет незаметно забрался на стул, взял карандаш и разрисовал рукопись какими-то каракулями. Дед увидел это и, притворившись сердитым, а сердиться на внука он просто не умел, сурово сказал:

 

 — Ах ты, негодник, я сейчас тебя хорошо отругаю.

 

 — Ты меня не ругай, дедушка, — без тени испуга ответил Джевдет,- а то я тебя нехорошим словом назову.

 

 — Это каким словом? — удивился дедушка.

 

 — А вот чем писают… — с искренней детской невинностью, но очень твердо ответил Джевдет.

 

Я не ожидала такого ответа. Да и никто не ожидал. Я, папа и его супруга Зехра-ханум чуть не умерли со смеху.

 

 — Как ты его воспитываешь? — вытирая слезы умиления, спросил у меня отец. — Слава богу, не назвал этим словом, а только предупредил. Подумайте только, такой маленький, а уже интеллигент… Надо же, назовет меня чем писают, — и он снова расхохотался.

 

 — Это все улица, — смущенно промямлила я. — Бегает с мальчишками.

 

Отец повернулся к внуку, развел руками и с присущим ему юмором заметил:

 

— Нет, дорогой, в Берлин учиться мы тебя не пошлем. Вот в Париже тебя поймут. Они будут в восторге от тебя.

 

Эту историю он с удовольствием потом рассказывал всем своим знакомым.

 

Однажды, когда мы были у отца, к нему приехал деревенский учитель. Нужно сказать, что двери их дома никогда не закрывались. Отец, как магнит, притягивал к себе людей. Ехали к нему не только из городов и деревень Крыма, но и из Казани, Москвы и даже из заграницы. Поэтому кофе для гостей покупали не килограммами, а сразу по мешку, как мы сейчас покупаем картошку на зиму.

 

Из Турции отец привез изумительный набор джезве для приготовления кофе. В зависимости от их размера можно было приготовить одну или десять чашечек кофе. В их доме был заведен особый порядок — кипяток должен был быть всегда готовым. Поэтому, не успеет гость сесть за стол, как тут же перед ним появляется чашечка кофе. Но предварительно спрашивали, какой кофе любит гость: по-турецки — сладкий или по-крымскотатарски — со сливками и вприкуску с сахаром?

 

Отец пригласил гостя в кабинет, и Зехра-ханум уже через минуту занесла им кофе и тут же вышла. У мусульман считается неприличным присутствие женщин при мужском разговоре. И хотя Зехра-ханум была женщина по тем временам высокообразованная, европеизированная и могла, как и мужчины, вести разговор на любую тему, никогда не нарушала обычаев, чтобы не давать повода для лишних разговоров. И без этого местные имамы объявили войну Гаспринскому за демократические взгляды, за пропаганду европейского воспитания детей.

 

Гость засиделся. Меня это начало раздражать. Я приехала повидаться с отцом, а он крадет у меня эти счастливые минуты.

 

Зехра-ханум, видя, как я нервничаю, решила несколько разрядить обстановку. Она в шутку предложила зажечь фонарь и поставить его перед гостем. Сегодня мало кто знает, что это такое.

 

Дело в том, что крымские татары очень гостеприимный народ, рады каждому, кто откроет дверь их дома. Даже в самых бедных семьях дети знают вазочки, в которых лежат конфеты и печенье для гостей и не протягивают к ним руки. Это святое. Перед гостями нельзя позориться. Но, говорят, была одна деревня, в которой перед засидевшимся гостем зажигали керосиновый фонарь, давая понять, что ему пора уходить. Поэтому, когда Зехра-ханум намекнула на фонарь, мы обе рассмеялись и стали терпеливо ждать, пока мужчины наговорятся.

 

Дело до фонаря не дошло, отец проводил гостя, а когда вернулся, лицо его сияло от счастья. Он принес из кабинета пачку пожелтевших от времени бумаг, на всякий случай вытер ладонью и без того чистый стол, бережно положил их и не сказал, а выдохнул:

 

 — Этим рукописям нет цены. Здесь почти двадцать газелей, написанных рукой самого Селима Гирая. Он был величайшим мыслителем и талантливым поэтом. Он падишах всех поэтов. — Отец бережно перекладывал листки, его глаза скользили по каллиграфически исполненным строчкам. Его внимание привлекла одна страничка. — Какое счастье, — сказал он. — Аллах сохранил это до наших дней. Это деловые записи Селима Гирая и его размышления о сути жизни. Возможно, это его рука, его почерк… Здесь он размышляет о сути жизни.

 

Селим Гирай был самым выдающимся из всех крымских ханов. Он был мудрым политиком, обладал многочисленными талантами и добродетелями, покровительствовал поэтам и ученым, музыкантам и артистам.

 

В тот вечер, — вспоминала бабушка Хатидже, — отец читал вслух и снова перечитывал газели Селима Гирая, восхищенно комментируя каждую строчку. Газели я не запомнила. Но одна мысль из личных записей этого удивительного правителя, тогда очень могущественного Крыма, осталась в памяти.

 

Рассуждая о справедливых и несправедливых войнах, Селим Гирай считал, что ни один руководитель государства не должен терпеть, когда в соседнем государстве алчные правители доводят свой народ до голода и нищеты. Аллах простирает свою милость и немилость на все живущее на земле. И если кто-то пытается взять на себя его роль и насаждать беззаконие ради корысти или по дикости нрава своего, то такого государя надо убирать и наводить в том государстве соответствующий порядок.

 

Было уже за полночь. Отец попросил Зехру-ханум отнести уснувшего на диване Джевдета в комнату для гостей, а сам взял меня под руку и повел в свою спальню.

 

Здесь в углу стоял сундук, оббитый блестящими металлическими полосками. Отец открыл его. В нем лежали старинные книги в кожаных переплетах и рукописи. Он бережно положил туда бумаги, принесенные гостем.

 

«Никто, кроме моей жены, не видел содержимого этого сундука, — сказал он. — Здесь и исторические книги, и рукописи из канцелярии великих ханов, их письма. А кроме того, тут я храню рубаи, муссадасы, газели и размышления наших великих поэтов Надими Челеби, Мумина Эфенди, Арани, Азми-Заде Хати…

 

Я храню эти сокровища не в кабинете, а в спальне, у своего изголовья. Они помогают мне думать по ночам. — Он помолчал, потом добавил: — Если хочешь уничтожить народ, надо прежде всего отнять у него историю, стереть память о великих предках. Вот почему, когда Миних и Ласси во главе российских войск жгли тысячи татарских деревушек, а позже казаки шарили по татарским домам, все они от простого солдата до фельдмаршала имели указание искать в домах книги и рукописи и тут же их сжигать.

 

А ведь мир прекрасен и богат своим разнообразием — разнообразием народов, культур и языков. Не только нас самих, но и весь мир они хотят убедить, что мусульмане России — это дикие степняки без прошлого. — Отец сел на кровать, помолчал и тихо добавил, — я некоторые свои размышления тоже складываю в этот сундук.

 

Голодный медведь пожирает собственного медвежонка, предварительно обмазав его грязью. В этом глубокий смысл. Медвежонок становится вроде бы чужим, противным и грязным. Принцип голодного медведя применяется ко всем строптивым россиянам, которые не в ладах с властью. Что-то подобное ощущаем на себе и мы, мусульмане России. Если я напечатаю эти рассуждения в газете, меня тоже, как того медвежонка…»

 

Исмаил-бей просил дочку никому не говорить об этом сундуке. Он очень боялся, что его отнимут и уничтожат бесценные рукописи. Он глубоко верил, что придет время и этот сундук поможет миру открыть глаза на прошлое его народа.

 

Бабушка Хатидже, как и все оставшиеся в живых из рода Гаспринских, не знала, куда делся этот таинственный сундук. Исмаил-бей, возможно, и завещал открыть его через сто лет, надеясь, что Россия к тому времени станет другой. Но в 1944 году история повторилась.

 

После выселения крымских татар в Крыму пылали костры. Жгли древние рукописи и книги, жгли труды Ленина и самого Сталина. Жгли только потому, что они были изданы на крымскотатарском языке. Такие же костры пылали в Казани и Баку, Тбилиси и Ереване. Об этом еще на заре нашего национального движения я написал в Обращении крымскотатарского народа к съезду партии, под которым подписалось более 120 тысяч человек.

 

В 1966 году в Москве в Лефортовской тюрьме следователь КГБ Фомин обвинил меня в клевете на коммунистическую партию. По его мнению, только фашисты жгли книги. Официальные запросы в разные города страны подтвердили, что книг на крымскотатарском языке в массовых библиотеках страны нет.

 

Фомин был потрясен. В его голове никак не укладывалось, что Коммунистическая партия Советского Союза, членом которой он был, опустилась до уровня оголтелого фашизма. Жечь книги на кострах человечество научилось давно. Этот прием успешно использовали во все времена, стирая историческую память народов.

 

Крымских татар, оставшихся в живых после выселения, вычеркнули из списков народов, в Крыму уничтожили мусульманские кладбища, снесли почти все мечети, сожгли книги, переименовали населенные пункты, и ничто не должно было напоминать потомкам, что когда-то был такой народ. Но мы, к удивлению и великому неудовольствию отдельных политиков из числа омерзительных гиен, выжили.

 

Гаспринский был уверен, что через сто лет обстановка изменится и его сундук безбоязненно, без риска потерять ценные рукописи можно будет открыть. Но сундука нет. И самое странное в этой истории то, что ни ЧК, ни НКВД, ни КГБ никогда и ни у кого не спрашивали о судьбе этого таинственного сундука и не искали его.

 

Глупо спрашивать о сундуке, который, возможно, ими уже давно найден и уничтожен.

 

Тимур Дагджи,

Газета «Голос Крыма», № 15 (953) от 13.04.2012 г.

Похожие материалы

Ретроспектива дня