Что происходит в Центральной Азии

Post navigation

Что происходит в Центральной Азии

Когда политические эксперты говорят о странах Центральной Азии, считается признаком профессионального шика формулировать смелые прогнозы, указывающие на неизбежность всевозможных потрясений. Чаще всего речь идет о прогнозировании конфликта за доступ к водным ресурсам.

Сергей ТОЛСТОВ, директор Института политического анализа и международных исследований (Киев)Различные футуристические прогнозы касаются внешних влияний, которые проявляются в форме перекрещивающихся интересов России, США и Китая. Особую тему представляет конкуренция энергетических поставок, по мере того как нефтегазовые месторождения Каспия включаются в планы и расчеты крупнейших энергетических компаний и мировых центров влияния.

Разумеется, все три упомянутых направления имеют место. Впрочем, не менее важным фактором, влияющим на развитие стран региона и взаимоотношения между ними, являются процессы в культурно-духовной сфере и настроения в обществе, которые могут либо соответствовать установкам власти, предлагающей народу некий сценарий будущего, либо идти вразрез с политикой правящих режимов, использующих власть как стандартный инструмент господства и обогащения.

Внутренние и региональные аспекты 

При всех имеющихся различиях в экономике и политических системах постсоветские страны Центральной Азии относятся к числу стран с преобладающим мусульманским населением, где у власти находятся светские политические режимы и действуют соответствующие правовые системы. Разумеется, светская форма правления сохраняется и в ряде арабских стран, таких как Сирия, Египет и Ирак. Однако вряд ли кто-нибудь возьмет на себя смелость прогнозировать долгосрочные перспективы политического режима в Египте, если в состав правительственной коалиции войдут «Братья-мусульмане», чего они требуют официально. Или в Ираке, если оттуда будет выведен американский военный контингент.

В различных странах Центральной Азии доминирующие общественные настроения весьма разноречивы. В Туркменистане и Казахстане, получающих значительные доходы от нефтяного и газового экспорта, власти имеют объективные возможности смягчать социальные проблемы и ценовые дисбалансы. Выдвигаемые властью лозунги могут не иметь прямой привязки к реальным социальным процессам. Основной упор в экономике делается на развитие нефтегазовой инфраструктуры как основе экономического благополучия.

Серьезно зависящий от сельского хозяйства и доступа к водным ресурсам Узбекистан вынужден делать основной упор на модернизацию промышленности и развитие транзитного потенциала. В противном случае обеспечивать рост жизненного уровня быстро увеличивающегося населения будет абсолютно невозможно.

Что касается Таджикистана и Киргизии, самых бедных республик региона, политические процессы в них определяются тремя основными факторами — сохранением традиционного уклада хозяйства, взаимоотношениями кланов и массовой трудовой эмиграцией. Попытки использовать водные ресурсы, формирующиеся в горных массивах Таджикистана и Киргизии, вызывают недовольство со стороны других стран региона, и в первую очередь Узбекистана, для которого сокращение стока горных рек означает свертывание площадей орошаемого земледелия и неизбежность экологической катастрофы в зоне Арала.

Отметим, что все прежние попытки стран региона сформировать региональные межправительственные координационные структуры успеха не принесли. На всех этапах противоречия между странами Центральной Азии оказывались сильнее, чем стремление к сотрудничеству. Продолжающаяся конкуренция между Казахстаном и Узбекистаном за региональное лидерство потенциально блокирует возможности долгосрочного решения спорных проблем, таких как распределение воды и поставки электроэнергии, самими региональными государствами. Такой расклад делает потенциально возможным появление внешнего арбитра, который смог бы обеспечить принятие решений и проконтролировать их выполнение. Если, разумеется, кто-либо из внешних игроков, включая Россию, Китай, ЕС и США/НАТО, сможет предложить региону эффективную экономическую помощь и устойчивую формулу стабильности.

Внешние влияния 

Центральная Азия в разной мере вовлечена в формирующиеся международные процессы. Привязка к Европе, в основном через ОБСЕ, остается символической и связана в основном с интересом Европейской комиссии к каспийским газу и нефти.

Участие в СНГ остается важным ровно настолько, насколько сам формат СНГ может сохранять эффективность. Таким образом, предмет конкуренции сводится к степени и эффективности участия стран ЦА в интеграционных объединениях, таких как ШОС и ЕврАзЭС. Участие Китая в ШОС действительно позволяет решать вопросы строительства крупных инфраструктурных проектов, будь то газопровод Туркменистан-Китай или нефтепровод из Восточной Сибири.

Перспективы предложенных Россией интеграционных проектов пока менее понятны, включая «многоступенчатый» ЕврАзЭС. При подписании основного пакета соглашений в рамках Таможенного союза в декабре 2010 года лидеры России, Казахстана и Белоруссии приняли декларацию о формировании Единого экономического пространства трех стран. Это образование было представлено не иначе как ядро «будущего Евразийского экономического союза… открытого для вступления других государств». С российской точки зрения смысл такой схемы более или менее понятен — тесные отношения с Казахстаном и Белоруссией могли бы сдержать рост экономического влияния КНР, тогда как коллективные силы ОДКБ предполагают минимально необходимые военные гарантии. К тому же поскольку главный предмет озабоченности российского газового сектора определялся ситуацией на европейском рынке, поставки газа из Туркменистана и Казахстана вроде бы не нарушают российских планов и поэтому могут не считаться предлогом для обострения конкуренции.

С началом войны с США в Афганистане (2001 год) Центральная Азия, подобно Ближнему Востоку или Балканам, стала зоной международной конкуренции, в которой США явно уступают растущему потенциалу КНР и остаточному влиянию России. Причем ни одна из сторон, похоже, не имеет и в обозримой перспективе вряд ли сможет иметь решающее влияние на региональные процессы.

Кроме китайского или восточноазиатского направления страны региона все в большей мере втягиваются в афгано-пакистанский клубок противоречий. Причем активизация этнополитических и военных контактов между различными группировками Афганистана, Пакистана, Таджикистана и Узбекистана может стать прямым следствием прекращения военной операции НАТО в Афганистане, разумеется, если такое решение будет принято в период между 2012 и 2015 годом.

Ответом на конкуренцию внерегиональных игроков за контроль над каспийскими энергетическими ресурсами стало декларирование прагматизма. Позиция властей Туркменистана, Казахстана, как и Азербайджана, заключается в готовности продавать газ и нефть любому покупателю, который предложит лучшую цену и обеспечит пути транспортировки. Максимальная диверсификация контрактов считается средством, позволяющим избежать диктата со стороны внерегиональных игроков.

Учитывая политическую хрупкость и социальную неустойчивость региона, испытывающего активное влияние радикального ислама, взаимная сдержанность в действиях таких стран, как Россия, КНР и США, является необходимой предпосылкой сохранения стабильности. В связи с этим планы размещения военных баз США на Каспии справедливо расцениваются политиками в странах региона как дестабилизирующий импульс. Вывод войск НАТО из Афганистана, который когда-нибудь все-таки произойдет, тоже станет серьезной угрозой региональной безопасности. Разрешение потенциального кризиса будет зависеть от сочетания интересов и взаимных усилий наиболее влиятельных государств и союзов, включая комбинации интересов в связках КНР-ЕС, КНР-Россия, Россия-НАТО, и других стран региона, включая Иран и Индию. Новый режим безопасности скорее всего будет складываться уже без непосредственного участия США, продемонстрировавших существенное падение влияния в арабо-исламском мире.

Сергей ТОЛСТОВ,

директор Института политического анализа и международных исследований (Киев)

 

Похожие материалы

Ретроспектива дня