Кто мы сегодня, полтора десятка миллионов человек, скученных на небольшом пятачке Среднерусской возвышенности? Как соотносимся с остальной страной, и как — с миром? Куда, вообще говоря, идем? И — с другой стороны — что есть Москва в глазах России региональной и провинциальной?
Революционной осенью 1991 года покойный ныне публицист Андрей Фадин выдвинул формулу «Третий Рим в Третьем Мире». Так называлась его статья в журнале «Век ХХ и мир», очень горькая, в которой автор предупреждал жителей распадающейся страны о том, что их надежды на лучшую жизнь, по сути дела, тщетны. Статья та вполне соответствовала объективной реальности — в отличие от многих образцов тогдашней бурной общественной мысли.
Фадин не ограничивался московскими проблемами — он как раз рассуждал глобально. Тем не менее, памятуя древнюю формулу «Москва — Третий Рим, а четвертому не бывать», сегодня именно москвичам впору примерить на себя горько-ироническое заглавие из 91-го. Кто мы сегодня, полтора десятка миллионов человек, скученных на небольшом пятачке Среднерусской возвышенности? Как мы соотносимся с остальной Россией, и как — с миром? Куда мы, вообще говоря, идем? И — с другой стороны — что есть Москва в глазах России региональной и провинциальной?
Для ныне живущих поколений не актуальны ни «петербургский период» нашей истории, ни, тем паче, допетровские времена — хотя президента Ельцина любили именовать Царем Борисом, и некоторые милые привычки Бориса Николаевича явно отсылали ко временам средневековым. Тем не менее, люди в возрасте лично помнят Москву советскую — и Москву лужковскую.
В любой стране есть определенные противоречия между столицей и провинцией, — причем, надо сказать, что в нашей стране они далеко не самые острые. Не так уж мало таких стран, где в провинции женщины ходят в парандже, а в столице вино и жизнь бьют ключами, и создается «второй Париж» и т.д. — и иногда все это очень плохо кончается. На этом фоне наши края выглядят еще по-божески.
В СССР в отношениях между Москвой и регионами был, пожалуй, только один по-настоящему неприятный «привкус» — продовольственный. В московских магазинах можно было, потолкавшись в очередях, купить и мяса, и молока, и кондитерских изделий, — а в провинции-то не особенно. Эта несправедливость тяжело отражалась на межчеловеческих отношениях — выражения типа «интеллигенты в Москве все сожрали» нередко можно было услышать в вагонных и случайных беседах.
В остальном же… «начинается земля, как известно, от Кремля». Москва была единственным центром как СССР и РСФСР, так и всего «Второго Мира» — соцлагеря. В нее тянулись молодые бюрократы делать карьеру, но в Москву устремлялись и за образованием и наукой. Кто попроще, нанимался работать в «лимитчики». Здесь тоже не обходилось без взаимных трений: интеллигенция побаивалась крепких кулаков «лимиты», многих обывателей возмущало, что «лимитчикам квартиры дают, а ты на этом дворе вырос, тридцать лет врачом трудился, но так и сидишь в этой коммуналке без горячей воды!» И все же, какой-то кусок жизненных благ получал всякий слой.
В немалой степени Москва исполняла роль «плавильного котла», подгонявшего весьма разношерстный человеческий материал под конкретные нужды великой советской империи. В своем роде типичный образ москвича (причем, в любом поколении) благополучной советской поры — это неизбалованный кандидат наук, курящий «Приму» или «Яву», скрупулезно протирающий салфеткой корявую алюминиевую вилку в диетической столовой и бодро машущий тяпкой на родительском дачном огороде. (Своего рода противоположностью этому быту может послужить антураж фильма Феллини «Маменькины сынки», где преобладают тридцатилетние оболтусы-безработные, почему-то в хороших пальто).
Достаточно многих кандидатов наук такая жизнь, в основном, устраивала — если учесть, что нещедрый быт сочетался с творческой работой, для кого-то и впрямь на переднем крае мировой науки. И если еще удавалось прикупить какой-нибудь «горбатый» или «ушастый» «Запорожец», да двухкомнатную квартирку получить, да в Болгарию слетать, — то, в общем, жизнь была не так плоха.
Но и недовольных все равно было очень много. Тем более, что «Второй Мир» все активнее соотносил себя с «Первым». С течением лет, все меньше становилось идейных ненавистников Запада — и все больше «западников». Они делились на тех, кто рвался уехать, и тех, кто предпочитал все-таки свои проблемы решать на родине. Кто рвался из страны, тоже были неодинаковы — прежде всего, они делились на тех, кто искренне верил, что здесь ему нечего терять, кроме своих цепей, и тех, кто благородно был готов «многим пожертвовать ради свободы». И из тех, и из других, многие потом были сильно разочарованы (и даже вернулось не так уж мало).
Лужковская эпоха, будучи во многом противоположностью советской, не сразу уничтожала старую жизнь, а как бы «спускала ее на тормозах». Юрий Михайлович во многом стремился «законсервировать советское», тормозя и приватизацию, и возвращение исторических названий, то и дело пытаясь развивать науку и промышленность. Но далеко не все было в его власти. Лужков впервые в истории сумел стать «вторым властным центром, бросающим вызов Кремлю» — причем, в самой Москве. Но на жизни простых и мелких людей это не всегда отражалось так уж сильно. Хотя для многих, ломка была достаточно радикальной.
Крушение великой империи не могло, естественно, не отразиться на положении имперского центра. Одним из главнейших процессов стало «разынтеллигенчивание» Москвы. Только империи было нужно столько научных работников и приравненных к ним интеллектуалов, — а не-империи их даром не нужна такая прорва. Причем, большинство этого раньше не понимало. Очень многие советские интеллигенты, возмущенные необходимостью отбивать ритуальные поклоны дедушке Ленину даже в диссертации по биологии, искренне не представляли себе, что вслед за гигантской скульптурной головой вождя рассыплются и их научные пристанища. Вместо того, чтобы с удвоенной, освобожденной от партсобраний и политинформаций, силой окунуться в генетику или ехать в Париж изучать Леви-Стросса, придется ехать в Турцию «челноком».
Интеллигенция таяла, как мороженое — кто мог, уезжал на Запад или осваивал бизнес, кто ничего не мог, люмпенизировался. Однако Москва не теряла привлекательности образовательного центра, но привлекательность эта оказалась какой-то пресной, что ли. Вузовские дипломы получает большинство, и даже подавляющее. Из этих дипломов, подавляющему большинству цена — грош. А каким именно цена не грош — не сразу и поймешь.
В материально-финансовом плане, разрыв между Москвой и провинцией только усилился — но зато исчез унизительный «продовольственный аспект». В Москву едут уже не за колбасой, а за работой — что далеко не всем удобно и приятно, и тоже порождает массу житейских драм. Роль «плавильного котла» наша столица исполняет уже плохо. Русские провинциалы и так уже мало отличаются от москвичей и работу ищут, прежде всего, «офисную». А на физическую приезжают гастарбайтеры — и все противоречия и страхи, связанные с этим, все сильнее присутствуют в городе. «Излечиваться от излишней политкорректности» Москве, впрочем, не придется — у нас ее отродясь не было.
Нельзя сказать, что новая жизнь не принесла благ — но все они оказались в той или иной степени отравленными. А сам город неимоверно разбух, очень сильно потерял и в зелени, и в архитектуре, и, в общем, утратил все остатки «городского ансамбля», а несколько миллионов автомобилистов поплатились за воплощение мечты пробками.
Сегодняшняя Москва — это гигантский «перевалочный пункт». Для бешеных денег, оставляющих здесь циклопические небоскребы и стада лимузинов. Для товарных потоков, создающих черкизоны и приносящих массу восточных торговцев. И в этих водоворотах весьма неуютно ощущает себя всякая мелочь вроде коренных москвичей, вспоминающих, как «им Сретенка светила и Рождественка цвела» (по выражению Вероники Долиной) во времена не столь мобильные.
Что же теперь? Все, в общем-то, понимают, что никакая смена мэра не вернет им «то хорошее, что было». Нельзя вернуть ни метро за пятачок, ни Бульварного кольца с чистым воздухом, ни МГУ как центра Вселенной и «Нового мира» как Библии. А вот «московских надбавок» лишиться — еще как можно. Страх перед этим и составляет одно из главных ощущений настоящего момента, ведь ощутить себя жителями мультикультуристской столицы пока не очень получается…
Леонид СМИРНОВ