Прошедший год стал годом нового расцвета сепаратизма в Европе. Полуторамиллионные демонстрации в Барселоне в поддержку каталонской независимости и оказавшийся под контролем двух сепаратистских партий каталонский парламент стали лишь наиболее заметными признаками кризиса…

Так, в октябре британский премьер Кэмерон и первый министр Шотландии Сэлмонд подписали соглашение о проведении референдума о независимости страны в 2014-м. Тогда же на местных выборах в Бельгии с 38% голосов победили фламандские сепаратисты («Новый фламандский альянс»). Националисты, хотя и не выдвигающие сейчас радикальных требований, пришли к власти и в стране басков.

Между тем, приведённые примеры представляют лишь небольшую часть общей картины Европейский свободный альянс — своего рода сепаратистский интернационал — включает более 40 партий и движений. Так, в Испании кроме баскской и каталонской проблем, существуют сепаратистские движения в Астурии, Галисии, Андалузии, Валенсии, на Балеарских и Канарских островах и в африканских анклавах, принадлежащих королевству.

В Италии кроме «паданского» проекта, предусматривающего отделение или автономизацию севера страны в целом, существуют более локальные движения — например в Венеции, «немецком» Южном Тироле и провинции Валле-д-Аоста.

Во Франции «отделенческие» настроения присутствуют, например, в Бретани, Савойе и на Корсике.

В Польше — в Силезии.

Действующая на британских островах и во французской Бретани Кельтская лига объединяет, кроме бретонцев и националистов Шотландии, Ирландии и Уэльса ещё и региональные движения в Корнуэлле и на острове Мэн. В Германии автономистские настроения заметны в Баварии. В северной Европе сепаратистские движения существуют на Аландских островах и Фарерах.

Сейчас наибольшую активность демонстрируют движения, существующие в рамках «сепаратизма богатых» — центробежные тенденции процветают в регионах донорах.

Каталония, Страна Басков и Фландрия получают от центральных властей существенно меньше, чем отдают, националисты дотационной Шотландии рассчитывают на целиком достающиеся Лондону доходы от добычи нефти.

Другой примечательной тенденцией является усиление «сепаратизма метрополий» — так, доля французов, поддерживающих идею отделения бедной и проблемной Корсики, вдвое больше, чем доля корсиканцев, придерживающихся того же мнения.

Та же тенденция прослеживается и в отношении ряда заморских департаментов Франции — например, Гваделупы. Похожие настроения существуют в Англии.

Как будут развиваться эти тенденции дальше? В целом очевидно, что предпосылки для мощного всплеска сепаратизма в Европе вполне присутствуют. Начнём с фундаментальных факторов.

Современные национальные государства и сами современные нации Европы представляют собой конструкции лишь немногим менее искусственные, чем африканские постколониальные страны. Политические границы, «проводившиеся» в ходе бесконечных войн, вполне на африканский манер разделяли родственные этнические группы и искусственно объединяли имеющие друг с другом чрезвычайно мало общего — зато оснащённые богатейшим набором взаимных претензий.

При этом многие европейские государства были объединены в «национальных» границах очень поздно — Италия в 1861-м, Германия — в 1871-м, Шотландия окончательно слилась с Англией в 1707-м. В итоге национальные идентичности и языковые различия внутри «официальной нации» сохранялись ещё до самого недавнего времени, а в изрядном количестве случаев сохраняются и сейчас.

Скажем, у нынешних итальянцев изначально не было практически ничего общего, кроме географии. Так, североитальянские языки — ломбардский, венецианский, пьемонтский и т.д. невзаимопонимаемы с официальным итальянским (представляющим собой, по сути, тосканский диалект), и намного ближе к французскому и провансальскому, чем к языку своих южных соседей. При этом южнее было немногим лучше — в первое десятилетие после объединения Италии на «официозе» говорило 2% населения.

Языковая ситуация отражала впечатляющие этнические различия между преимущественно кельто-германским по происхождению населением Северной Италии, собственно «латинянами» и тем более южными «итальянцами», генетически близкими скорее к населению Греции и Малой Азии.

Примерно такая же ситуация была характерна и для «исторической» Германии.

Немецких языков, как известно, два (верхне- и нижненемецкий), плюс чудовищное количество диалектов в их рамках. При этом, скажем, баварский диалект верхненемецкого отличается от верхнесаксонского диалекта сильнее, чем русский от украинского.

Даже ультрацентрализованная Франция очень долго сохраняла этническую и региональную неоднородность. Ещё перед французской революцией на «языке короля» (парижском диалекте) говорило подавляющее меньшинство населения. Так, на юге, охватывая почти половину территории Франции, был распространён невзаимопонимаемый с французским окситанский язык, гораздо более близкий к каталонскому, чем к парижской речи.

Этнические различия соответствовали языковым — во второй половине ХIХ выходцы с севера Франции, попав на юг, констатировали, что это «другая страна». Ещё в 1864-м 90% населения центральной части Гаскони не говорило по-французски, а знание окситанских диалектов было вполне массовым вплоть до 1950-х.

Там, где политика удушения всего недостаточно столичного не столь процветала, языковые и культурные различия сохранялись ещё дольше. Например, многочисленные немецкие диалекты живы, процветают и активно используются в быту.

Иными словами, за фасадом официальной нации во многих странах Европы скрывается достаточно свежий регионалистский субстрат, и при необходимости его вполне успешно извлекают на поверхность. Частный пример — это «паданский» проект итальянской Лиги Севера, небезуспешно воссоздавший ломбардский «национальный миф».

С возникновением ЕС классические национальные государства Европы оказались между этим регионалистским субстратом и наднациональной надстройкой, что само по себе поставило их «ценность» под сомнение. При этом европейский проект изначально был «двояковыпуклым». Франко-германский альянс, при всей видимости интеграционного единства, состоит из двух стран, имеющих принципиально разные взгляды на то, что должна представлять собой объединённая Европа.

Если французский проект — это «Европа отечеств» (союз «неделимых» национальных государств), то германский — это «Европа регионов». Германия слишком долго существовала в формате децентрализованной империи и имеет слишком успешный опыт реального федерализма, чтобы воспринимать национальное государство как фетиш.

Классические немецкие взгляды на перспективную европейскую реальность вполне выразил бывший премьер-министр Баден-Вюртемберга и вице-президент еврокомиссии по делам регионов Эрвин Тойфель, полагавший, что объединенная Европа должна опираться на «региональные единицы, соответствующие по размеру немецким землям и французским регионам». «Единицы», в свою очередь, должны разделить полномочия с ЕС «через голову» национальных государств.

Иными словами, евронадстройка стимулирует сепаратистские тенденции как самим фактом своего существования, так и «идеологически». Евробюрократия продвигает идеи регионализма с 1980-х. Так, ещё в 1988-м и 1991-м Европарламент принял «Хартию Сообщества по проблемам регионализации» и «Хартию регионов Сообщества». В них централизованным государствам предлагалось начать или продолжить процесс регионализации.

Иными словами, Брюссель заинтересован в демонтаже классической модели национального государства, и не особенно это скрывает.

Таковы долгосрочные факторы, стимулирующие в Европе тенденции к децентрализации. При этом экономические кризисы традиционно стимулируют «децентралистские» тенденции и откровенный сепаратизм. Так, стагнация конца 1960-х — 1970-х имела более чем определённые последствия. После 1968-го началась «карьера» многих «традиционных» террористических организаций — таких, как баскская ЭТА и Ирландская республиканская армия. Тогда же вспышку терроризма с сотнями пострадавших пережил Квебек. К 1970-м относится всплеск корсиканского террора, шотландского и фламандского сепаратизма.

При этом в 1970-х характерный «сепаратизм богатых» благополучно сосуществовал с сепаратизмом бедных — типичным примером которого является корсиканский. Столкнувшись с кризисом, элиты проблемных регионов эффективно использовали сепаратистские настроения для давления на центральные власти, буквально вымогая дотации. В качестве инструмента мобилизации сепаратистской «пехоты» при этом выступала как «внеэкономическая» риторика, так и, парадоксальным образом, «теория потенциального богатства», в рамках которой политика «центра» позиционировалась как причина бедности.

Несмотря на зачастую явную иррациональность, она была достаточно эффективной. Экономические кризисы зачастую оказывают весьма причудливое влияние на массовую психологию — достаточно вспомнить коллапс СССР с экзотическими проявлениями в стиле откровенно дотационной Грузии, где население в 1991-м разбирало железнодорожные пути, чтобы «не кормить Россию».

Воспроизведется ли ситуация семидесятых в 2010-х?

С одной стороны, сейчас не существует большинства внеэкономических предпосылок, стимулировавших сепаратистские тенденции сорок лет назад — элементарные культурные и языковые права меньшинств в Западной Европе защищены достаточно надёжно.

С другой, масштабы надвигающегося кризиса могут оказаться значительнее, а национальное государство, существующее под крышей ЕС, уже не выглядит «необходимым». При этом долговой кризис зачастую превращает центральные правительства проблемных стран в мало что решающую промежуточную инстанцию, просто транслирующую указания европейского центрального банка.

В целом очевидно, что по мере развития кризиса центробежные тенденции будут усиливаться, а список «жертв» сепаратизма расширятся, в том числе за счёт пытающихся давить на национальные правительства бедных регионов.

Результаты могут оказаться нетривиальными. Брюссель, возможно, получит чаемую «Европу регионов», однако «регионалы» могут оказаться не меньшей, а большей проблемой, чем правительства «больших» стран. Европейский сепаратизм зачастую «продаётся» в комплекте с евроскептицизмом, нежеланием кормить не только Мадрид и Лондон, но и евробюрократию вместе с проблемными странами, крайним популизмом, проамериканскими настроениями и антииммигрантскими лозунгами, зачастую адресуемыми не только мусульманам, но и восточным европейцам. Иными словами, демонтаж национальных государств может, парадоксальным образом, сделать Европу куда менее единой.

Равным образом, любители лозунга «хватит кормить…» страдают слишком короткой памятью и имеют слишком ограниченный горизонт планирования. Не желающая кормить «отсталую» Валлонию Фландрия сама жила за её счёт вплоть до начала 1960-х, и эта ситуация может воспроизвестись — если валлоны уже преодолели пик кризиса, то фламандцы в него только входят, при этом у них есть все предпосылки, чтобы попасть в него глубоко и надолго.

Скрупулезно подсчитывающие свои отчисления в германский федеральный бюджет баварские политики забывают, что регион был дотационным ещё в середине 1980-х. Шотландские националисты жаждут отобрать у Лондона месторождения нефти, добыча на которых резко упадёт в ближайшие десять лет, при этом перспективные месторождения в Ирландском море достанутся «грабящим» Эдинбург англичанам.

Иными словами, «сепаратизм богатых» может обернуться независимостью бедных — стать действительно серьёзной проблемой и для ЕС, и для самих сепаратистов.

Евгений ПОЖИДАЕВ

Источник: http://www.regnum.ru/